Большую роль в торговле этой эпохи (о предыдущем периоде см. выше{319}) играло духовенство. Монахи не только владеют поместьями, но они также, по словам Флетчера, самые оборотливые купцы во всем государстве и торгуют всякого рода товарами{320}. «Монахи не уступают никому в торговле, занимаются столько же, сколько и другие, покупкой и продажей, держат суда, плавающие с товарами»{321}. Так, например, астраханский Троицкий монастырь выпросил себе при Грозном право выстроить в Астрахани лавку, покупать и продавать в ней беспошлинно на монастырский обиход и право держать судно-белозерку или дощаник, в длину от кормы до носа 30 саженей, и перевозить на этом судне соль и рыбу из Астрахани вверх Волгою до Ярославля и Окою до Калуги, продавать эти товары и другие беспошлинно{322}. И в других местах монахи торговали солодом, хмелем, хлебом, лошадьми, рогатым скотом и всем, что могло приносить прибыль{323}. Это находилось в тесной связи с обилием у монастырей земель, мельниц, рыбных ловель, пчельников, которые были получены от жертвователей. Отсюда избытки хлеба, меда и воска, рыбы и других продуктов, которые пускались в продажу. Набожные помещики, как и прочие жители, возили монастырям в дар и зерно, и конопляное масло, горох, холст, овчину{324}. «Стольник Беклемишев дал вкладу (в монастырь) двух меринов, мерин гнедой да мерин карий, да конь саврас, стольник Десятой дал вкладу мерин сер, старец Дионисий дал вкладу шесть ульев пчел, старей Мелетий дал вкладу невод… Поп Максим дал вкладу 15 четвертей с осминою ржи и пшеницы и всякого хлеба, да лошадь, да корову»{325}.
Как велики были богатства монастырей, можно усмотреть, например, из кормовой книги Кирилло-Белозерского монастыря XVII ст., где вместе с кормами вписаны и вклады, принесенные в монастырь в виде денег, имений и драгоценных вещей. Из денежных вкладов наиболее крупными являлись пожертвования Иоанна Грозного, составившие свыше 24 тыс. руб., или более 100 пудов серебра. Все это пожертвования после смерти разных лиц на поминовение их душ. Принесенные монастырю вещи состояли из образов и панагий, церковных облачений из атласа и бархата, обычно унизанных драгоценными камнями и жемчугом (пожертвованные Грозным оценивались в б тыс. руб.). Далее находим многочисленные шубы — собольи, горностаевы, куньи, беличьи, чаши, чарки, кубки, часы, ложки серебряные, колокола, ожерелья. Так, например, старица Агафья пожертвовала жемчужное ожерелье, князь Вельской золотую чару, Шипулин чашу кизыльбашскую (восточную) с серебряными кольцами, Дмитрий Годунов лампаду серебряную, Дмитрий Воронцов колокол в 30 пудов, царица Мария Феодоровна по сыне своем Дмитрии Иоанновиче 3 чаши серебряных столовых больших, судки серебряные столовые, уксусницу, перечницу, рассольник, блюдечко, стопу. Дары состояли и в зерне, соли, лошадях{326}.
Неудивительно после этого, если Майерберг заявляет: «Говорят, что монастыри наделены такими богатыми вкладами благочестивых людей, что вместе с высшим духовенством владеют будто бы третьей частью всех поместьев в Московии»{327}.
Огромные сокровища монастырей, результат доброхотных даяний благочестивых людей, давали им возможность и в эту эпоху (как и в предыдущий период{328}) заниматься и кредитными операциями. Вопрос 16-й Грозного Стоглавому собору касается отдачи в рост церковной и монастырской казны. «Угодно ли Богови и что о чем Божественное писание глаголет? И мирянам лихоимство возбраняет, нежели церквам Божиим деньги в росты давати и хлеб в монастырь, где то писано в святых правилах?» По словам Вассиана Косого, монахи, «волнуемые сребролюбием и ненасытимостью», всевозможными способами угнетают население, живущее в селах, «налагая проценты на проценты». «Иноки уже поседелые, — прибавляет он, — шатаются по мирским судилищам и ведут тяжбу с убогими людьми за долги, даваемые в лихву». Не менее решительно высказывается другой монах, Максим Грек, говоря о монахах: «Мы бесчеловечным образом взимаем проценты на проценты, доколе не выплатят занимаемый капитал». А с того, кто из-за крайней нищеты не в силах уплатить проценты за год, взимаются на следующий год двойные проценты или, разграбив все имущество, выгоняют людей, о которых, по Св. Писанию, церковь более всего должна заботиться{329}.
Но больше всего, по-видимому, торговал сам царь. «Если кто-нибудь привезет в Московию какие бы то ни было товары, — рассказывает Герберштейн, — то он должен немедленно заявить и показать их сборщикам пошлин или начальникам таможни. В назначенный час они осматривают и оценивают их; даже и когда они оценены, все еще никто не смеет продавать их, ни показывать их прежде, нежели они будут показаны царю. Если царь захочет купить что-нибудь, то в ожидании этого не позволяется, чтобы купец показывал свои вещи, или чтобы кто-нибудь надбавлял цену»{330}. Это писал Герберштейн в 1549 г., а сто лет спустя Майерберг также повторяет, что, привезя товары, никто не может предлагать их на продажу, пока царь не объявит о том, намерен ли он купить их{331}.
На это указывает и де Родес. Когда греки привозят в Москву свои товары — богатые золотые ткани, ковры, бархат, «им не позволяется показывать ни малейшей части товаров никому, кто бы он ни был, прежде чем гости их царского величества, которые для этого специально отряжены, не осмотрят их. Затем эти товары раскладывают и показывают их царскому величеству; он тогда выбирает, что ему самому нравится, а под видом этого берут также гости из того, что им кажется хорошим, остальные же они (греки) могут потом продавать, кому хотят{332}.
Не освобождены были от этой обязанности и англичане даже в ту эпоху, когда они находились в привилегированном положении. Из привозимых ими узорочных тканей и драгоценных камней лучшее отбиралось в казну на царскую потребу. Так, по росписи 1613 г., англичане доставили в казну 29 зерен жемчуга, 29 каменьев яхонта лазоревого, 144 зерна жемчуга, низанного по белому атласу, б поставов сукна багрецу, 7 поставов сукна лундышу (лондонского) разных цветов и 125 аршин шелковых тканей, причем эти товары были оценены англичанами в 875 рублей{333}. Они обязаны были доставлять товары казне по закупочной цене и поэтому привозили их, по-видимому, в недостаточном количестве, как жаловалось русское правительство.
При этом купленные товары вовсе не поступали только в царский обиход, а в широких размерах перепродавались. Об этом подробно сообщает Флетчер (писавший в самом конце XVI ст.) в главе с характерным названием «О мерах к обогащению царской казны имуществом подданных». Так, для обогащения казны отправляются нарочные в местности, где имеются меха, воск, мед, и там забираются целиком один или несколько из этих товаров по той цене, которая казной же назначена, а затем эти товары перепродаются по высокой цене как своим, так и иностранным купцам; если же они отказываются от покупки, то их принуждают к тому силой. Подобным же образом казна присваивает себе иностранные товары, как то: шелковые материи, сукно, свинец, жемчуг, привозимые купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом заставляет своих купцов покупать эти произведения у царских чиновников по цене, ими же назначенной. Наконец, прибавляет Флетчер, на некоторое время обращаются в монополию произведения, доставляемые в виде податей, как то: меха, хлеб, лес, и в продолжение этого времени никто не может продать этот товар до тех пор, пока не будет распродан товар царский{334}.
На этих «заповедных» товарах, составлявших монополию казны, останавливается подробно де Родес. Так, казна выручает большую прибыль на персидском сыром шелке, «который его царское величество через своего «купчину» выменивает от персидского государя на сукна, красную медь, соболей и золото, а чтобы получить на этом еще больше прибыли, всем и всяким купцам запрещено торговать в Персии подобными товарами». Пуд шелка, доставленный в Россию, обходится не более 30 руб., или 50 рейхсталеров, а продается за 45 руб., причем «русские гости», которые избираются из значительных купцов и состоят как бы факторами царя, обыкновенно продающими шелк, раз получив высокую цену, все время ее требуют, забывая о том, что покупатель должен считаться с рынком; а из-за этого часто шелк лежит несколько лет, и происходит большая потеря на процентах. Так произошло с приобретенными де Родесом (по поручению ревельского жителя Паульсена) 107 тюками шелка, которые не хотели продать за 80 рейхсталеров за пуд, а продали по 93, но лишь спустя 5 лет; между тем если к 80 рейхсталерам прибавить 8% за эти годы, то получится гораздо больше — 110, Де Родес обращался к тестю царя боярину Милославскому с предложением от «некоторых значительных купцов, ведущих большой мировой торг», нельзя ли устроить, чтобы весь шелк, получаемый из Персии, поступал в казну; в этом случае они желали бы законтрактовать на известное количество лет весь шелк частью в обмен на товары, имеющие сбыт в Персии, частью за наличные деньги. К этому он прибавил, что операция с шелком «притянет к себе и привлечет не только еще и другие товары, которые добываются в Персии, но и значительную часть индийской, особенно китайской торговли и что вышеназванные купцы будут стремиться все получать из казны»{335}. Кильбургер 20 лет спустя (в 1674 г.) повторяет многое из сообщаемого де Родесом о шелках, но обращает внимание на то, что теперь торговля шелком уже может производиться свободно всеми подданными{336}.
