Да и где в этот славный день был сам доблестный генерал Дорохов?!
Ответить на последний вопрос труда не составит:
«В день Бородинской битвы Дорохов был во 2-м кавалерийском корпусе, барона Корфа, составлявшем резерв за 4-м пехотным корпусом, графа Остермана. Около 9 часов утра, когда усиленные атаки Даву, Нея, Мюрата и Жюно на Семёновское угрожали опасностью Русской армии, Дорохов послан был на помощь князю Багратиону с Курляндским и Оренбургским драгунскими и Сумским и Мариупольским гусарскими полками. Смелыми атаками удерживал он неприятелей, сбивая их в кусты перед Семёновским. В одной из атак, отбитых французскими кирасирами, под Дороховым убили лошадь, и толпа неприятельских всадников перенеслась через него. Трубач, возле бывший, отдал ему свою лошадь. Дорохов безмолвно пожал руку храброго трубача, промчался на лошади его стороною, оживил своим появлением гусаров, уже считавших его убитым, и немедленно повёл их расплатиться с французскими латниками. За Бородинское сражение получил Дорохов чин генерал-лейтенанта»{149}.
А в запись в формуляре вкралась совсем небольшая ошибка: не на месте оказалась всего одна запятая. Но о том — позже… Пока же скажем, что доподлинно известно, что Михаил Орлов участвовал в сражении при Бородине — но в качестве кого, и что он там делал — остаётся только предполагать. Хотя, вполне возможно, что он и состоял при полковнике бароне Карле Фёдоровиче Толе, который с прибытием светлейшего князя Кутузова исполнял обязанности генерал-квартирмейстера всей действующей армии…
А может, он находился в строю своего родного полка — в рядах одного из эскадронов, в качестве субалтерна[100]?
Бородино было вторым после Аустерлица сражением в истории Кавалергардского полка… С самого раннего утра бой разгорелся по всему фронту. К небу, ставшему белым от разрывов картечных снарядов, поднимался чёрный дым пожаров. Тысяча двести орудий с обеих сторон палили непрестанно, гремели ружейные залпы, в разных местах поля разгорались ожесточённые рукопашные схватки и стремительные кавалерийские стычки, батальоны сходились в штыки, эскадроны пытались прорубиться через ощетинившиеся сталью и огрызавшиеся свинцом пехотные каре…
«Весь Бородинский бой — это лобовая атака французскими массами русского центра — батареи Раевского и флешей Багратиона… Жесточайшее побоище длилось шесть часов без всякого намёка на какой-либо манёвр, кроме бешеного натиска с обеих сторон»{150}, — писал историк.
Около трёх часов пополудни — через шесть часов после начала боя за центр позиции — вражеская кавалерия сумела потеснить поредевшие полки 7-й пехотной дивизии генерала Капцевича; вслед за конницей шла в штыки пехота… Русские батальоны стали медленно и в полном порядке пятиться, удерживая французов штыками. Однако казалось, что ещё чуть-чуть — и массы вражеской пехоты надвое рассекут русскую позицию…
Очевидно, подпоручик гвардейской артиллерии барон Корф понял это первым. Он «…с двумя взводами 2-й гв. конной батареи, находившимися при нашей бригаде, вынесся на позицию и, снявшись с передков в 100 саженях от неприятеля, открыл огонь картечью. После двух очередей пехота была опрокинута, “на месте её лежала груда трупов”, но кавалерия Груши[101], “несмотря на убийственный картечный огонь, с большою запальчивостью продолжала наступать”, и один эскадрон бросился врассыпную на наши орудия. Помня наставления графа Кутайсова[102]: “Держаться, пока неприятель не сядет верхом на орудия”, Корф стоял на позиции до последней крайности, а затем двинулся на отвозах прямо на кавалергардов, которые, стоя за возвышением, не были замечены неприятелем. Французские всадники уже были между нашими орудиями; Корф, въехав на возвышение, закричал командиру 1-го взвода лейб-эскадрона корнету Башмакову: “Башмаков, выручи орудия!” Башмаков, не выжидая приказания, бросился в атаку, причём “передовые неприятельские всадники, далеко занёсшиеся в наши ряды, были почти все истреблены”. В это время от Горок подъехал к бригаде Барклай. “Attaquiren Sie”[103], спокойно сказал он Левенвольду[104]. Громким “ура!” отвечал полк на это приказание. 1-й и 4-й эскадроны двинулись рысью, за ними “en echiquier”[105] пошли 3-й и 5-й эскадроны под командой полковника Левашова.
В небольшой и пологой лощине, прямо против полка строилась в полковые эскадронные колонны кавалерия Латур-Мобура[106]: впереди саксонские Garde-du-corps[107], за ними саксонские кирасиры Цастрова и польские уланы. Пройдя между каре нашей пехоты, Левенвольд повёл 1-й эскадрон прямо, а командиру 4-го эскадрона Е.В. Давыдову[108] приказал атаковать во фланг. Заметив движение кавалергардов, неприятельская кавалерия начала развёртывать фронт. Ясно слышались слова команды: “En avant!”[109], затем “Halte!”[110] и “Par quatre a droite…”[111]. Но было уже поздно. “Галопом! Марш!” — скомандовал Левенвольд и, повернув лошадь налево, только успел закричать Давыдову: “Командуйте, Евдоким Васильевич, левое плечо…”, как упал с коня, поражённый картечью в голову. Первая линия замялась, но, поддержанная второй, врубилась в неприятельскую колонну.
Однако польским уланам удалось развернуться вправо и таким образом взять кавалергардов во фланг, но Конная гвардия выручила кавалергардов: она бросилась в атаку и опрокинула улан.
Началась свалка. “Рукопашный бой между массами смешавшихся наших и французских латников представлял необыкновенное зрелище, в своём роде великолепное, и напоминал битвы древних рыцарей или римлян, как мы привыкли их себе воображать. Всадники поражали друг друга холодным оружием среди груд убитых и раненых”…
Таков был “кирасирский подвиг” полка под Бородином»{151}.
Кавалергардский полк потерял в Бородинском сражении убитыми двух офицеров и восемь нижних чинов; восемь офицеров и 71 нижний чин были ранены, 17 человек пропали без вести. Перед началом сражения в строю находилось 30 офицеров и 549 нижних чинов. Потеря была весьма ощутимая!
Глава седьмая.
«ВОЙНА ПО ГРОБ — НАШ ДОГОВОР!»
«Ваше Императорское Величество изволите согласиться, что после кровопролитнейшего и 15 часов продолжавшегося сражения наша и неприятельская армии не могли не расстроиться и за потерею, сей день сделанною, позиция, прежде занимаемая, естественно, стала обширнее и войскам невместною, а потому, когда дело идёт не о славах выигранных только баталий, но вся цель будучи устремлена на истребление французской армии, ночевав на месте сражения, я взял намерение отступить 6 вёрст, что будет за Можайском, и, собрав расстроенные баталиею войска, освежа мою артиллерию и укрепив себя ополчением Московским, в тёплом уповании на помощь Всевышнего и на оказанную неимоверную храбрость наших войск увижу я, что могу предпринять противу неприятеля…»{152} — писал светлейший князь Голенищев-Кутузов Александру I в ночь после сражения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
