Ее тревожило не то, возьмет ли он ее в жены или нет. Боялась одного: не слишком ли откровенно она потребовала от него… Стыд помешал закончить мысль. Вспомнилась мать: как бы она посмотрела на девушку, которая требует от мужчины не чего-нибудь, а власти и всяческого добра! И это при первой же встрече!.. Господи!..
Ни за какие сокровища в мире никому не открыла бы она сейчас своих мыслей!
Вспыхнула – и остановилась, как алый цветок посреди белого моря жасмина.
– Что с тобой, Хуррем? – спросил Сулейман.
По его тону, по дрожи в голосе она еще глубже, чем прежде, почувствовала, что он любит ее и заботится о ней. И тут она вспомнила еще одно свое смелое высказывание и его ответ. Кровь ударила в голову с такой силой, что она оглянулась в поисках места, где бы присесть.
Сулейман, встревожившись, проводил ее к ближайшей беседке.
– Что с тобой, Хуррем? – снова спросил он.
Но этого она уж точно не сказала бы ни ему, ни кому-либо другому. Даже про себя с трудом могла повторить сказанное тогда: «Разве не то же самое будет теперь у меня с любой из твоих жен? И разве не каждая затаит зло против меня?»
«Как же я могла сказать такое! – думала она, склонив голову и глядя себе под ноги. – Ведь он мог понять, что на самом деле – это признание! И наверняка так и понял, это видно по ответу, который он мне дал».
Настуся готова была провалиться сквозь землю, сгореть от стыда.
– Что с тобой, Хуррем? – в третий раз спросил султан.
Неожиданно она решилась: скорее, скорее сказать, возразить, чтобы не быть неверно понятой, чтобы он не думал… Медленно, подыскивая слова и интонации, робкие, как следы певчей пташки на первом снегу, она начала:
– Я думаю о том… – Тут она закрыла лицо ладонями. – Скажи, не… не надоела ли… я… тебе?..
– Ты?! Мне?!
Султан поднялся и, смеясь, добавил:
– Нет, я еще не встречал такой гордой девушки. Никогда!
И вдруг она почувствовала, что новая любовь затмила в его душе воспоминания о первом чувстве, как золотой мед заливает воск в улье.
– Ты в самом деле думала об этом, Хуррем? – с нежностью спросил он. – Или все-таки о поездке к своему Богу?
Наконец-то он решился это произнести! Решился так же неожиданно, как и она минутой раньше.
Настуся взглянула удивленно: как он узнал, что творится в ее душе?
А султан ждал, надеясь, что она не будет возражать, потому что тогда он бы не знал, как сказать ей, что готов дать свое согласие. Поэтому, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Езжай куда хочешь и когда хочешь! Хоть завтра! Хоть в такие места, куда от сотворения мира запрещено пускать женщин! – последние слова он словно вытолкнул из себя, и тут же мягко добавил: – Только возвращайся…
Она поняла, что ему известно, куда она стремится. Как он об этом узнал и от кого – это ее не касалось. Должно быть тот вероотступник рассказал кому-то. Но сейчас это не имело значения.
Образ Богоматери Вратарницы возник перед ее глазами. В то же время она понимала, какую жертву приносит Сулейман. Жертва была слишком велика, чтобы она могла сразу принять ее.
– Я не хочу, чтобы ты ради меня нарушал запреты, – тихо, почти неслышно произнесла она.
Встала и со слезами на глазах вышла из беседки.
Словно тень, последовал за ней молодой Сулейман. И шли они в блеске лунной ночи, оба счастливые как дети.
Ему очень хотелось подарить ей то, чего она не желала принимать. Именно потому и хотелось, чтобы она думала о нем, щадила его.
– Ты благородна, Хуррем, я знаю, – начал он. – Но что может значить запрет, нарушение которого никому не повредит?
– Я не хочу, чтобы ты нарушал даже такие запреты, – ответила она с детским упрямством. – Но знаю средство, как сделать так, чтобы ты ничего не нарушил, а я все-таки попала туда, куда хочу. Ты ведь действительно знаешь, куда я хочу? – с любопытством спросила она.
– Знаю, – ответил он. – И что же это за средство?
Она спокойно ответила:
– Очень простое. Ты или твой далекий предок запретили допускать женщин на святую гору Афонскую. Но ведь я могу поехать туда, переодевшись мальчиком, твоим слугой…
Он усмехнулся этой женской хитрости.
– Ты очень сообразительна, Эль Хуррем. Но твоя выдумка – всего лишь способ скрыть нарушение запрета.
– И все-таки это совсем-совсем никому не причинит вреда, – радостно защебетала она, словно соловей в роще. – О, я так бы хотела куда-нибудь поехать, идти и идти далеко-далеко, вот хоть бы прямо сейчас!
Она вдруг сорвалась с места и мелкими шажками, то и дело оглядываясь, как молодая белочка, побежала по садовой дорожке.
Падишах Сулейман устремился за нею так, как бегут за судьбой: всем сердцем своим и всей верой в счастье.
Радость сияла в его очах, и сила кипела в каждой мышце. А источником, из которого он черпал эту радость, была – она. В ту минуту он был не султаном, не властителем трех частей света, не царем пяти морей, а мужчиной, наполненным любовью! И на душе у него было так легко и радостно, что хотелось вскочить на коня и мчаться, не разбирая дороги, стремя в стремя со своей возлюбленной.
– Идем к страже, что стоит у ближних ворот. Я прикажу привести двух коней – и поскачем! – сказал он.
– Нет-нет, – ответила она, весело смеясь. – Ваша поговорка недаром говорит: есть три ненадежных вещи – конь, царь и женщина. Зачем же их соединять, если нам и так хорошо?
Все еще смеясь, она быстро пошла через парк к морю. Смеялся и он, тешась как ребенок тем, что в эту ночь она видит в нем не грозного султана, а всего лишь мужчину.
В конце парка беломраморные ступени вели к берегу Мраморного моря, и они ступили на них.
Уже светало.
Девичью башню, берега Скутари, Кизыл-Адалар, анатолийский Гиссар и Долину Сладких Вод еще окутывал утренний туман, белый, как пух ангельских крыльев. А серебристые чайки радостным гомоном уже привествовали багрянец зари, что занималась над Бетинией.
Настуся спустилась по мраморным ступеням к самым волнам и омыла в них руки и лицо, чувствуя себя такой же радостной, как чайка, приветствующая солнце. А тем временем его красноватая позолота уже неудержимо озаряла кипарисы и пинии, буки и платаны, слепила глаза молодого султана, который в эту ночь еще крепче полюбил молодую чужестранку из далекого северного края.
Мимо на двух лодках проплывали турецкие рыбаки. Узнав падишаха, они склонили головы и скрестили руки на груди, стараясь не смотреть на открытое лицо молодой госпожи.
– А я бы съела что-нибудь, – сказала Настуся, глядя прямо в глаза молодому Сулейману.
