— Не знаю, заметила ли ты, — продолжала она, — но дон Торибио в нашем присутствии как будто прикидывается…
— Ни слова больше об этом человеке, — вскричала с живостью донья Эльмина, — умоляю тебя!
— Как хочешь, но пока он говорил с тобой, я пристально вглядывалась в него и, как и ты…
— Как и я, не правда ли, нашла, что лицо его очень тебе знакомо? — перебила донья Эльмина с нервным содроганием во всем теле.
— Это и вправду он, буканьер, разбойник с Санто-Доминго!.. О! Никогда не существовало сходства удивительнее!.. — продолжала донья Лилия. — А между тем тот, о ком мы говорим, не может быть жив.
— Разве злой дух не выходит из пучины?
— Но если это он, надо предупредить твоего отца, Эльмина, и все сказать ему.
— Что же все? — возразила дочь дона Хосе Риваса, с унынием качая головой. — Что мы знаем? Ровно ничего. К тому же этот человек целиком завладел моим отцом, который видит все вокруг только его глазами. Доказательства же мы, к несчастью, никакого привести не можем.
— Как знать! — быстро ответила донья Лилия.
— Что ты подразумеваешь под этим?
— Выслушай меня, Эльмина. У меня также есть тайна, которую я тебе открою, — твердо и решительно заявила донья Лилия.
Донья Эльмина взглянула на нее с изумлением.
— У тебя?
— Ну да, Эльмина. Ты знаешь, какая я сумасбродка и как люблю бродить одна по лесам и по полям. Ты сама часто ставила мне в укор мои бродяжнические наклонности.
— Правда, — прошептала донья Эльмина, улыбаясь сквозь слезы.
— Так именно этой моей страсти к одиноким странствиям мы, пожалуй, и будем обязаны единственной помощью, на которую можно рассчитывать.
— Объяснись.
— Одним прекрасным утром, недель шесть назад, я выехала верхом из деревни и скакала по лесу без определенной цели, просто находя наслаждение в том, чтобы вдыхать свежий и легкий воздух и чувствовать, как утренний ветерок играет в моих волосах. Вдруг моя лошадь бросилась в сторону, так что я едва удержалась на седле. И представь себе, я вижу, что поперек дороги лежит человек в лохмотьях, с длиной бородой и осунувшимся лицом; он имел самый жалкий вид. Я сошла с лошади и наклонилась к нему. Глаза незнакомца были закрыты, и глухое хрипение вырывалось из его груди. Мне с трудом удалось привести его в чувство. Несчастный умирал с голоду. Я бросилась в деревню и привезла ему что-нибудь поесть. Когда же он немного пришел в себя, то сознался мне, что он француз, флибустьер, чудом спасшийся из испанской тюрьмы. Зная, что будет безжалостно убит, если попадется в руки своих врагов, он добрался до леса и скитался в нем несколько дней, питаясь кореньями и дикими плодами. Ружье он сохранил, но пороха не имел, следовательно, ни охотиться, ни защищаться не мог. Я дала ему нож и топор, которые захватила с собой из деревни, и высыпала все деньги, какие были у меня в кошельке, на траву возле него.
— Это хорошо, милая Лилия.
— Он сказал мне только: «Вы спасли мне жизнь, она принадлежит вам».
— И ты виделась с ним после того?
— Часто. Он рассказал мне всю свою историю. По-видимому, это какой-то знаменитый флибустьер с Черепашьего острова. Я говорила с ним о…
— О ком?
— О том, кого ты знаешь, милая, — улыбаясь, ответила донья Лилия, — он знает его и любит; мне и пришла в голову одна мысль, — прибавила она нерешительно.
— Какая?
— Видя тебя такой страдающей и не зная, каким способом помочь твоему горю, я с месяц назад спросила у Бартелеми — этого человека зовут Бартелеми — нет ли у него возможности доставить письмо на Санто-Доминго.
— «А что, это очень важно, сеньорита?» — осведомился он.
— «Вопрос жизни или смерти», — ответила я.
— «Хорошо, — сказал он, — сам еще не знаю как, но клянусь вам, я доставлю письмо. Давайте его».
— «Я привезу его завтра».
— И письмо это?.. — вскричала донья Эльмина задыхающимся голосом.
— Я отдала на следующий день Бартелеми. В письме заключалось всего три слова: «Картахена. Сейчас. Опасность». Однако надо было, чтобы тот, к кому посылалось извещение, узнал, от кого оно. Тут я вспомнила про кольцо, которое ты постоянно носишь на груди в ладанке из пахучей кожи. Я тайком сняла его с тебя, пока ты спала и, каюсь, отважно приложила печать вместо подписи.
— Ты сделала это, Лилия?
— Признаюсь, сделала, моя душечка. Ты находишь, что я была не права?
— О Лилия, моя дорогая Лилия! — вскричала донья Эльмина, бросившись кузине на шею. — Спасибо тебе, спасибо тысячу раз!
— Спустя три дня Бартелеми, которого я нигде не могла отыскать, хотя изъездила весь лес вдоль и поперек, сам пришел ко мне сюда.
— Письмо отправлено, — объявил он мне, — оно дойдет самое позднее дней через десять.
— О! Только бы он получил его! — пробормотала дочь дона Хосе.
Лилия улыбнулась.
— Недели две назад, — продолжала она, — Бартелеми сказал мне однажды утром: «Капитан получил письмо, он будет. Зорко наблюдайте, и я со своей стороны буду смотреть в оба».
— Так он уже в пути?
— В пути. Довольна ли ты теперь, милочка?
— О, Боже мой! Неужели Ты сжалишься надо мной? — воскликнула донья Эльмина и зарыдала.
Две девушки крепко обнялись, одновременно и плача, и улыбаясь.
ГЛАВА XIII. В которой дон Торибио и его приятель беседуют о кое-каких своих делах
Прошло несколько дней со времени представления капитана Бустаменте губернатору города Картахены дону Хосе Ривасу де Фигароа. Знаменитый флибустьер так искусно сыграл свою маленькую рольку, как говаривал кровавой памяти король Карл IX, мнимый капитан «Санта-Каталины» изъяснялся на таком чистейшем кастильском наречии, выражал настолько глубокое отвращение к грабителям с Тортуги, Санто-Доминго и Ямайки, а в особенности с такой очаровательной непринужденностью выигрывал пиастры и квадруполи новых приятелей, что все лица, присутствовавшие на вечерах губернатора, с первого же раза признали его за старого христианина и чистокровного испанца из старой Кастилии.
Заметим мимоходом, что в испанских колониях Америки и даже в самой Испании звание старого христианина — настоящий титул и присваивается только тем, в чьем роду никогда не примешивалось ни индейской крови в Америке, ни мавританской в Испании.
Дон Хосе Ривас был очарован таким замечательным игроком и почувствовал к нему безотчетное влечение; он радушно отворил двери своего дома настежь для капитана Бустаменте.
Итак, все улыбалось авантюристу: он был богат, пользовался почетом и уважением и вдобавок имел прелестное судно.
Однако капитан Бартелеми не был счастлив. На ясном небосклоне его судьбы виднелась темная тучка, правда едва заметная, но напоминающая о том, как в аргентинской пампе крошечная черная точка на горизонте в несколько мгновений может разрастись до громадных размеров и превратиться в ураган.
