в одну из социальных групп. Выжить в исконной Японии гайдзину трудно, поэтому они, как правило, либо вешаются, либо уезжают, заработав себе на хлеб с маслом немного нашей ощутимо подросшей за последние годы йены. А на Хоккайдо все мы немного гайдзины. Остров этот хоть и японский, но японский недавно. Высадились сюда первые экспедиционные корпуса всего полтораста лет назад, а наши закон и порядок на этой исконно айнской земле установились несколькими десятилетиями позже. Поэтому заселялся Хоккайдо фактически на памяти нынешних стариков.
Я ведь тоже здесь «иностранец». Родился в Токио и, как и тридцать два предыдущих поколения моего рода, с Хонсю до окончания полицейской академии никогда никуда не переселялся. Но так вот получилось, что после академии я оказался в Саппоро. Приехал и до сих пор не чувствую, что этот остров для меня родной, как и для москвича Ганина. Поэтому какая, в сущности, разница, какой у кого паспорт? Главное, чтобы человек был хороший.
– А ты, значит, этому Осиме потакаешь?
– Слушай, Ганин, ты хоть понимаешь, что ты несешь?
– Я свой базар фильтрую! Мне обидно, что ты очевидного не видишь! Ты же умный человек!
– Хорошо, что я должен видеть?
– Ты ключ проверил?
– От машины, где деньги лежат? Ну проверил.
– И что?
– Что «и что»?
– Что разведка доложила?
– Какая разведка?
– Я в том смысле, что «разведка доложила точно»?
– Разведка доложила, что ключ этот, скорее всего, от «Мазды Лантис». Больше ничего.
– В смысле, от машины «Мазда Лантис», да?
– Да, во всех смыслах от машины «Мазда Лантис». В Немуро ни одной такой не зарегистрировано, а на Хоккайдо их где-то под тысячу.
– Понятно.
– Что тебе понятно, Ганин?
– Пойдем-ка со мной.
– Куда это?
– К Игнатьеву.
– Ну что ж, пойдем. Я, по правде, и сам к нему собирался.
– Что, опять его в бар пригласишь или как?
– Нет, на этот раз на нейтральной территории он мне не нужен.
Мы с Ганиным прошли к Игнатьеву. Инспектор открыл дверь, и на его по-прежнему сероватом лице не дрогнул ни один мускул.
– Вы, я гляжу, нас ждали? – подметил я при входе.
– В принципе, я намекнул господину Ганину, что, если вам потребуется еще одна встреча, я не буду против.
Мы уселись вокруг стеклянного журнального столика, на котором стояла керамическая ваза с фруктами. Ганин автоматически протянул руку к аппетитному апельсину, но Игнатьев предупредительно бросил в его направлении:
– Это муляж.
– Ого! А как настоящие! – делано удивился Ганин, понявший, что полакомиться на халяву полезным для его желудка тропическим плодом на этот раз ему не удастся.
– Господин Игнатьев… – начал я.
– Пожалуйста, Виталий Борисович.
– Что «Виталий Борисович»?
– Называйте меня, пожалуйста, Виталий Борисович.
– Хорошо, Виталий Борисович. Только в ответ я вам ничего, кроме «Минамото-сан», предложить не могу. Отчества у нас, как вы знаете, нет, а до уровня имен мы пока еще не опустились.
– Ну Минамото-сан – это по этикету то же самое, что Виталий Борисович.
– Я знаю ваш этикет. У меня хороший учитель.
– Да, учитель у вас действительно классный, – кивнул Игнатьев по направлению к зардевшемуся Ганину. – Мне бы такого по японскому.
– Виталий Борисович, – произнес польщенный сэнсэй, – вы бы рассказали Минамото-сану то же, что рассказали мне.
– Насколько я понимаю, это моя последняя надежда, да? – обратился ко мне Игнатьев.
– В каком смысле?
– В смысле как подозреваемого. Я ведь у вас на первом месте, нет?
– Что-то вроде этого.
– Значит, если я вам расскажу, что думаю по поводу всего этого, мои шансы изучать японский под мудрым руководством японских зэков уменьшатся, я правильно понимаю ситуацию?
– Вы правильно понимаете ситуацию. Хотя у нас на зонах сейчас несколько ваших сограждан проходят интенсивный курс японского языка. Но это не ваш калибр, Виталий Борисович.
– Что, мелкие сошки?
– Рыбаки в основном. Вы знаете, кто с «макаровым» к нам из Макарова придет, тот таким вот макаром будет учить японский на нарах-макарах.
– Мудрено говорите.
– Сами же сказали, у меня учитель хороший.
– Да-да, сказал… Так вот, Минамото-сан. Этой ночью хотели убить не Грабова. Этой ночью хотели убить меня.
При Игнатьеве спрашивать Ганина было неудобно, но, если мне не изменяет память, именно такие вот декларации Ганин называет «заявами».
– Вы уверены?
– Да, уверен.
– То есть хотели убрать вас, а убрали Грабова?
– Именно так.
– И у вас, конечно, есть доказательства?
– Доказательств у меня нет, но они могут появиться.
– То есть я должен пойти прогуляться вокруг гостиницы, обнаружить в кустах рояль, приволочь его в полицейское управление и сбацать там перед всем личным составом что-нибудь из Пахебеля или Клайдермана, да?
– Можно мне пригласить сюда Нариту-сана?
– Зачем?
– Он мне сказал, что сегодня вы его уже спрашивали об одной очень важной вещи.
– О какой?
– Сейчас.
Игнатьев снял трубку с кораллового телефонного аппарата, четыре раза нажал на кнопки набора, и через полминуты в номер зашел долговязый Нарита.
– Нарита-сан, – сосредоточенно начал Игнатьев, – расскажите, пожалуйста, еще раз Минамото-сану о фотографиях.
– Минамото-сан, сегодня в бане вы меня спросили о том, не фотографировал ли кто вчерашний банкет.
При этих словах притихший было Ганин встрепенулся:
– Это не Минамото-сан вас спросил, а я, Нарита-сан!
В его пепельных глазах блеснула тревога потенциального триумфатора, у которого вдруг появилась совершенно лишняя возможность потерять уготовленные только ему лавры.
– Верно, вы, – с легкостью согласился переводчик. – Но дело не в этом.
– А в чем?
Мне начало надоедать это хождение вокруг да около белого рояля в зеленых кустах.
– Я сказал, что конкретно не помню, кто вчера делал фотографии, но точно помню, что были вспышки. Значит, кто-то фотографировал.
– Хорошо. Что дальше?
Здесь инициативу перехватил Игнатьев:
– А дальше я прошу вас найти эти фото.
– Не слишком ли много просьб сегодня с вашей стороны, Виталий Борисович? Сначала вам ключ проверить надо, теперь вот фото найти… Вы, может, хотя бы по одной позиции объяснитесь?
Игнатьев в очередной раз замялся, Нарита демонстративно отвернулся к окну, и единственным человеком, кто сохранил искреннюю заинтересованность в общении со мной, остался Ганин.
– Понимаешь, Такуя, на этих фотографиях должны быть тарелки.
– Какие тарелки?
– С фугу.
– Так. И?..
– Виталий Борисович считает, что Грабов ел фугу с тарелки, которая предназначалась ему.
– То есть убийца перепутал тарелки и поставил отравленную рыбу не туда? А поставить тарелки мог только кто-то из официантов. Уж не Марина ли ваша, Виталий Борисович? Отвергли девушку – вот вам и расплата!
– Вам бы все шутки шутить, – кисло отбрыкнулся Игнатьев.
– Ну отчего же шутки? По моим сведениям, – здесь главное не смотреть на Нариту! – Марина, как это у вас принято выражаться, питает к вам чувство. Тем более она работает в общепите.
– Какой общепит?
