Корнилов, будущий белый генерал, судя по газетным сообщениям, заверял А. Ф. Керенского: «Под этим красным знаменем армия пойдет вперед и исполнит свой долг». Разворачивалось движение ударников, из которых формировались «батальоны смерти». Среди них было много идеалистов, но встречались и «революционные карьеристы». Одним из последних был капитан М. А. Муравьев – будущий большевистский военачальник. Этот человек с неустойчивой психикой отличился по части истребления «контрреволюционеров».
В некоторых частях солдаты ответили на начало наступления акциями протеста. Так, на Северном фронте пришлось оказать «вооруженное воздействие» на несколько полков, не желавших идти в наступление: было арестовано 43 зачинщика и обезоружено около 3 тысяч солдат. В 5‑й армии волнения продолжались около месяца, охватив свыше 50 полков. 25 июня против восставших было направлено десять кавалерийских и казачьих полков с артиллерией и броневиками. На подавление восстания ушло три дня. К концу июня только в 13‑м армейском корпусе было арестовано до 6 тысяч солдат и 10 офицеров. В назидание другим был расформирован 127‑й пехотный Путивльский полк, десятерых активистов арестовали и отдали под суд. В ряде случаев солдаты соглашались пойти в наступление только после обстрела собственной артиллерией.
Солдаты выдвигали условия, при которых готовы были выполнять приказы. Так, депутация из членов комитета одной пехотной дивизии выдвинула ультиматум: отвести их в резерв, иначе за последствия они не ручались. Другие солдаты выдвигали более решительные условия: «дивизия в наступление не пойдет до тех пор, пока союзники не примут условий мира, провозглашенных русской революционной демократией: мир без аннексий и контрибуций». Это сочеталось с требованием немедленного перехода власти к Советам. Стихийно-протестные эмоции неуклонно перерастали в «политику».
Между тем обывателя беспокоили «домашние» неурядицы. В июле сатирический журнал поместил такие стихи:
Минуты зноя длительны и жутки,
Обуглится земля, испепелив сердца,
Кровавое перо на шляпе проститутки,
Как ярый знак безумья и конца.
ВПЕРЕД, В НАСТУПЛЕНИЕ?
В сущности, наступление русских войск потеряло всякий смысл еще до своего начала. Дело в том, что начавшееся 9 апреля (н. ст.) 1917 года на западном фронте наступление, известное как «бойня Нивеля» (по имени верховного главнокомандующего Р. Ж. Нивеля), захлебнулось. Убитых и раненых у французов оказалось 180 тысяч, у англичан – 160 тысяч, у немцев вдвое меньше. Тем временем российское командование готовило к наступлению армию, в боеспособность которой не верило. Еще 25 апреля А. А. Брусилов признавал, что войска «во многих отношениях теперь мало способны к наступлению», однако надеялся, что «с Божией помощью все хорошо кончится». Союзники на Бога не надеялись. В июле французский военный представитель сообщал в Париж, что в одной из бесед Брусилов признал, что, если война затянется до зимы, выполнять союзный долг российская армия будет не в состоянии[81].
Англичане также сомневались в успехе русских войск. «То, что происходит в Киеве и на железной дороге, не обещает ничего хорошего для грядущего наступления, – записывал в дневнике А. Нокс. – На вокзале в Киеве постоянно полно солдат, которые должны были находиться на фронте». Ненормальность ситуации была очевидна. Тем не менее А. А. Брусилов упорно убеждал А. Ф. Керенского, что поскольку его, Брусилова, имя стало «синонимом наступления», его назначение на пост Верховного главнокомандующего «автоматически будет вдохновлять войска на всех фронтах». Керенский, как всякий неуверенный в себе начальник, склонен был принимать желаемое за действительное, но большинство офицеров не верили в «политическую гимнастику Брусилова». На воображение последнего также воздействовали извне: 14 июня представитель Ставки при французской Главной квартире генерал М. И. Занкевич сообщал ему: «Наступление желательно, Австро-Венгрия готова заключить мир с союзниками».
В России противники наступления появились даже в глубокой провинции. Использовались и более впечатляющие средства агитации. Некий крестьянин И. Я. Гарькин 18 июля публично заявлял: «…Дураки вы, воюете, воткнули бы штык в землю и ушли… может быть, при Вильгельме нам будет жить лучше, Германия давно готова была дать нам мир без аннексий и контрибуций, да буржуазист Керенский этого не хочет». В ходе заседания волостного комитета он утверждал, что «Керенский – буржуй, и Временное правительство состоит из тех же буржуев…», а Керенский «ведет крестьянство к погибели»[82].
На этом фоне добровольческое движение выступало своего рода жертвенным антиподом солдатской разнузданности. В советское время о нем вспоминали с сарказмом: «В нашем полку офицерство, вольноопределяющиеся, комитетчики и писаря украсили рукава черепами и черно-красными шевронами»[83]. Действительно, без показухи не обошлось. Была разработана присяга «революционера-волонтера». Ударники давали клятву перед «черно-красным знаменем – символом революции и борьбы за свободу», обещая бороться за честь России, возвращение «утерянных земель», «свободу, равенство и братство».
Кое-где эта инициатива имела успех. Случалось, что целые полки отказывались от старых знамен, предпочитая новые революционные штандарты. Ударник обязывался «наступать впереди всех», «не иметь никаких братаний с врагом», не сдаваться в плен живым, не потреблять спиртного, а также быть терпимым к политическим убеждениям товарищей по оружию. Однако основная солдатская масса ударников боялась и ненавидела.
На деле порыв ударников увеличил неразбериху, в том числе политическую. Вопреки провозглашенной партийной нейтральности среди ударников оказалось немало как правоэсеровских элементов, так и людей, ненавидевших социалистов. Во время смотра 1‑го юнкерского ударного батальона его командир капитан К. С. Попов не отдал чести Б. В. Савинкову, в прошлом знаменитому эсеровскому террористу, а ныне правительственному комиссару. Когда Савинков приказал арестовать офицера, ударники едва не подняли комиссара на штыки. Позднее батальон был расформирован как «контрреволюционный»[84]. Савинков обычно внушал: «Мы, старые революционеры, на смерть ходили в одиночку, а вы идете на подвиг большой семьей». Сомнительно, чтобы подобные доводы убеждали.
Некоторые ударники выделялись высоким боевым духом. 24 июня 1917 года отличился Корниловский ударный полк. В ряде случаев «батальоны смерти» помогали остановить бегство с фронта дезертиров и бунтарей, расстреливая их на месте. Однако генерал А. П. Будберг считал нелепостью «объявление сразу целых полков „частями смерти“, надевание повязок с черепами». Он видел в этом проявление «мишурной шумихи», насаждаемой окружением «одного из самых ничтожных революционных прыщей» – А. Ф. Керенского.
Особые проблемы возникали в связи с формированием женских ударных батальонов. Инициатором их в мае 1917 года выступила унтер-офицер М. Л. Бочкарева, вскоре произведенная в прапорщики. В прошлом феномен «кавалерист-девицы» в России был известен. Теперь, после того как было получено разрешение от А. А. Брусилова, хлынул поток прошений от женщин, особенно солдаток и казачек Дона, Кавказа и Кубани (а вовсе не экзальтированных буржуазных дамочек, как уверяла левая пропаганда), готовых
