тени легли под глазами. Это был не просто задумчивый вид. Это была одержимость. Та самая, что когда-то толкала прежнего Лео на безумства, дуэли, скандалы, которые Арману потом приходилось расхлёбывать или скрывать. Страх, холодный и липкий, сковывал сердце Армана. Он боялся этого больше всего на свете — возвращения старого Лео. Того Лео, для которого люди были игрушками, а чувства — разменной монетой. Того Лео, чей цинизм и эгоизм отравляли всё вокруг. Арман полюбил нового Лео — доброго, отзывчивого, искренне заботящегося о Вилларе и о нём, Армане. Лео, который строил школу и радовался простым вещам. Лео, который помог ему сблизиться с Элоизой.
Тишина в карете становилась невыносимой. Каждый стук копыт отдавался в ушах Армана гулким эхом его собственного страха. Он не мог молчать дольше. Нужно было знать. Нужно было попытаться… остановить это, пока не поздно.
«Лео…» — голос Армана прозвучал тихо, но дрожь в нём была слышна даже сквозь грохот колёс. Он сделал паузу, собираясь с духом. Леонард медленно открыл глаза. В полумраке кареты его взгляд был туманным, отсутствующим. «Лео, я… я боюсь.»
Леонард нахмурился, словно возвращаясь из далёких далей.
«Боишься? Чего, кузен? Дороги? Или призраков?»
Попытка шутки прозвучала плоской и неуместной.
«Нет, — Арман покачал головой, его пальцы вцепились в складки камлота. «Я боюсь… что ты… что ты снова становишься прежним.»
Он выпалил это быстро, боясь, что не хватит смелости договорить.
«Там, на балу… Ты был как… как в трансе. После той вдовы. Ты метался, как раненый зверь. Ты не видел ни меня, ни Элоизу, никого. Ты был… одержим. Как раньше. Когда… когда ты шёл за очередной юбкой.» Арман сглотнул комок в горле. «Мне нравится теперешний ты, Лео. Добрый. Отзывчивый. Порядочный. Я не хочу… не хочу терять этого брата. Я боюсь, что эта женщина… что она разбудит в тебе того… другого.»
Молчание, наступившее после слов Армана, было оглушительным. Даже стук копыт на мгновение смолк в восприятии Леонарда. Он смотрел на кузена широко раскрытыми глазами, в которых сначала мелькнуло полное непонимание, а затем — глубочайший шок. Как будто Арман ударил его обухом топора по голове.
«Прежним?» — Леонард произнёс слово шёпотом, словно пробуя его на вкус и находя его отвратительным. «Одержимым… юбкой? Арман, как ты… как ты мог такое подумать?!»
В его голосе прозвучала неподдельная боль и возмущение. Он откинулся на спинку, провёл рукой по лицу. В полумраке кареты его лицо исказила гримаса досады и… стыда.
«Чёрт возьми, — он пробормотал себе под нос, глядя в тёмное окно, за которым мелькали силуэты спящих полей. — Сам виноват. Вел себя как последний дурак. Как идиот, которого дразнят недоступной игрушкой. Естественно, ты подумал…»
Он замолчал, осознавая, как его лихорадочные поиски и мрачное настроение должны были выглядеть со стороны для того, кто знал его прежнюю репутацию.
Тишина снова повисла в воздухе, но теперь она была иной — тяжёлой, насыщенной невысказанным. Арман не отводил испуганного взгляда, ожидая продолжения, боясь услышать подтверждение своих худших опасений или новую ложь.
Леонард глубоко вздохнул. Когда он снова заговорил, его голос звучал тихо, но с необычайной твёрдостью. Он повернулся к Арману, и в его глазах, наконец, появилась ясность, смешанная с чем-то новым — уязвимостью.
«Арман, — сказал он, глядя кузену прямо в глаза. — Я не охочусь. И уж точно не за «юбкой». Я… — он запнулся, как будто слова давались ему с трудом. — Кажется, я нашёл свою будущую жену.»
Арман замер. Казалось, он даже перестал дышать. Слова Лео не укладывались в голове. Жена? Лео Виллар? Граф, чьё имя было синонимом закоренелого холостяка и ловеласа? Тот, кто смеялся над институтом брака как над устаревшей клеткой?
«Ч-что?» — выдавил он наконец, не веря своим ушам. «Жену? Лео, ты… ты серьёзно?»
«Смертельно серьёзно, кузен, — кивнул Леонард. Его взгляд снова стал отстранённым, но теперь в нём горела не одержимость, а какая-то новая, глубокая решимость. Именно поэтому я так… вышел из себя. Потому что увидел её — и понял. А потом… не успел познакомиться. Совсем чуть-чуть не успел. И она исчезла. Вот и весь мой «транс» и «одержимость».»
Арман продолжал смотреть на него, пытаясь осмыслить услышанное. Сердце всё ещё колотилось от недавнего страха, но теперь его начало заполнять другое чувство — изумление.
«Но… но кто же она, Лео? Кто эта счастливица, что смогла…» — он не договорил «сломать тебя за один вечер», но мысль витала в воздухе.
Леонард усмехнулся беззвучно, уголки его губ дрогнули. Он посмотрел на Армана, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.
«Графиня Елена де Вальтер.»
Арман ахнул так громко, что кучер на козлах, вероятно, вздрогнул. Его глаза округлились до невероятных размеров. Все краски мира — синий камлот, темноту кареты, бледное лицо Лео — затмил один образ: неприступная, ледяная красавица в чёрном, отшившая самого герцога де Ришелье.
«Елена де Вальтер?! — выдохнул он, голос сорвался на визгливый шёпот. — Та самая… «ледяная комета»? Вдова с тайной? Та, что всех отшивает? Она?! Лео, да ты с ума сошёл! Она же… она же статуя! Она же…»
«Она — та, кого я хочу видеть своей женой, — перебил его Леонард спокойно, но так, что все возражения застряли у Армана в горле. И это не охота, Арман. Это… судьба.»
Он снова откинулся на спинку и закрыл глаза, но теперь на его лице читалась не досада, а сосредоточенность генерала, разрабатывающего план сложнейшей кампании. Кампании за сердце, которое, возможно, было сковано не просто льдом, а вечной мерзлотой.
Арман молчал, глядя на кузена. Страх не исчез полностью. Он просто сменился на новый, еще более сильный — страх перед безумием, на которое был способен Леонард Виллар, когда по-настоящему чего-то хотел. Особенно если этим "чем-то" была самая неприступная женщина во Франции.
Глава 32: Планы и Качели
Тяжелые дубовые двери особняка Вилларов захлопнулись, отсекая шум ночного города и гулкий отзвук бала. В прихожей воцарилась непривычная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в стене факелов да шорохом снимаемых плащей. Леонард ощущал эту тишину почти физически — как густую, липкую пелену, обволакивающую его после оглушительной, какофонии чувств в бальном зале. Ощущение унижения, жгучее и всепоглощающее, все еще пылало под кожей, смешиваясь с неутоленной, навязчивой тягой к той, что в черном бархате. Ему отчаянно хотелось выпить. Не для веселья, а чтобы приглушить этот внутренний вихрь, остудить пыл, обрести хоть тень контроля.
Не оглядываясь, он направился в свой
