Нет, конечно, так было не всегда. Сначала я надеялась: каждый день возвращалась той же дорогой, как в тот памятный вечер, когда впервые попала в Кеприю. Даже выверяла точное время, специально задерживаясь на тренировках, молила звезды и глухое небо о новых опасностях. Которые могли бы грозить миру, чтобы хранители снова призвали меня. Но день проходил за днем, а так ничего не происходило.
Я возненавидела это голубое небо, так отличающееся от того неба. Возненавидела единственное солнце, которое звало по утрам в еще один пустой день. По мне, так лучше навеки остаться в том склизком тумане: все равно это очень близко походило на теперешнюю жизнь, но зато бы было не так больно. Может, потому, что в тумане и не ждешь ничего хорошего.
Теперь каждая тренировка была благом: и чем изнурительней, тем лучше. И бралась я теперь за все, лишь бы не думать, лишь бы убить лишнюю минутку, отобрать ее у одинокого вечера, когда в душе поднималась неконтролируемая волна безысходности. Плакать я давно уже разучилась — слезы не приносили утешения, и почему-то лишь усиливали боль, словно иссушали тело и от этого перегорали какие-то загадочные предохранители в душе.
Я взвалила на себя несколько групп новичков. Но даже это не выматывало так, как хотелось: чтобы прийти и просто рухнуть от усталости, забывшись тяжелым сном. Тогда я стала расширять свой кругозор: напросилась к друзьям на занятия, металась от стиля к стилю. Вскоре мой день состоял из многочисленных поездок по городу: я хваталась за любую возможность узнать что-то новое, освоить еще несколько неизвестных движений. Ибо в танце находила если не утешение, то хоть какой-то смысл существования: вдруг тому миру потребуется помощь. Ведь я должна быть во всеоружии. И если стихии подчиняются танцу, то танец будет подчиняться мне.
Теперь, через долгие пять лет, меня не узнавали старые знакомые, даже если нас сталкивало лицом к лицу: конечно, ведь я очень сильно изменилась. Одежду мне пришлось отнести в красный крест уже через год, поскольку стала носить почти детский размер: аппетит давно уже не навещал, а танцевала иногда и круглыми сутками. Я продала все восточные костюмы: все равно они с меня падали, а стриптизом мне никогда не улыбалось зарабатывать на жизнь.
А еще я совсем перестала улыбаться. Да, раньше улыбка составляла часть танца, но это были другие постановки. Постановки радости, любви, счастья. Какая у меня могла сейчас быть радость? Так что восток я оставила за спиной, предпочитая искать свой стиль, и танцы ставить новые, часто на грани экстрима. Смешать, но не взбалтывать — теперь я жила по этому принципу.
Но от востока все равно далеко не уйдешь, поскольку наша студия на нем, собственно, и основывается. Приходится и преподавать, и делать постановки: как соло, так и для групп. Девочки давно уже смирились, что теперь я не выступаю в группе, но часто припоминали мне бегство. Ну не могла я больше идти по старой дорожке: воспоминания буквально скручивали меня, стоило мне только глянуть на групповой танец в фиолетовых костюмах. Ведь именно в подобном я впервые предстала перед Роже пять лет назад…
Второй раз в Кеприи я провела гораздо больше времени и была уверена, что меня потеряли… Хотя, кому меня терять? Живу я одна, родителей нет. Из близких только Леля, но я была уверена, что без меня подруга не пропадет. Да конечно, мы будем скучать, но разлука не станет трагедией всей жизни.
В тот день подруга примчалась, как только я позвонила. И дома устроила мне, зареванной, допрос с пристрастием — где я шлялась целых две недели! Пристрастием служила бутылка коньяка, пару лет назад подаренная Леле поклонником. Так как мы с ней обычно совсем не употребляем алкоголь, бутылка долго ждала своего звездного часа. И дождалась…
После стакана, опрокинутого натощак, слезы высохли, и даже наступило некоторое облегчение душевной боли. Конечно, я осознавала, что завтра мне будет еще хуже, но была благодарна за некоторую передышку в страданиях. Бедной Леле пришлось выслушать все. Подруга, буравя меня пьяным взглядом, иногда испуганно ахала, порой просто не верила, но изо всех сил старалась понять.
— Ох, Кира, — вздохнула она под утро, когда пустая бутылка валялась под столом, а мы сонными глазами мрачно встречали преувеличенно-бодрое утреннее солнышко, — как я тебе завидую…
— Завидуешь? — удивилась я. — Чему, интересно? Разлуке с милым? Или тоске в душе?
— Глупая ты, — оборвала меня подруга. — Любви завидую, чувствам, словно в романе. Приключениям завидую. Ты хоть понимаешь, что была там, где никто не был? Видела другой мир, о чем люди только мечтают, да пытаются хоть во сне прикоснуться к чему-то не столь обыденному?
— Не понимаю, — хмыкнула я. — Точнее, мозгами все понимаю, а вот сердце завидует как раз тебе. Тому, что ты спокойно живешь — знать не зная о гипотетических других мирах, о любви ненормальной к странному мутанту, похожему на тебя лишь отдаленно. Хорошо, хоть в валла не угораздило влюбиться… Тьфу, страсти какие!
— Ну, давай друг другу завидовать, — расхохоталась Леля. — С обоюдного согласия.
На том и порешили. С тех пор все делали вместе, Лелька даже хотела перебраться ко мне из общежития, да подвернулась квартирка недорогая рядом со строящимся зданием, которое в будущем и стало нашей школой танцев. Леля, как всегда, оказалась в нужное время в нужном месте. Вскоре школа стала приносить прибыль. Леля честно делила деньги пополам. Я было отбрыкивалась: с тех пор, как меня лихим желанием хранителя занесло в Кеприю, деньги перестали что-то значить. Есть чего носить, есть чего поесть, а танцевать меня теперь везде бесплатно пускают, поскольку все уже свои. Но Леля была непреклонна, почему-то считая, что именно я помогла сбыться ее амбициозным планам.
Горячий ароматный кофе ожег небо: задумавшись, я сделала излишне большой глоток. Откашлявшись, решительно возвратила чашку на мраморную столешницу: вечером допью. Подхватив рюкзачок, выскользнула на улицу в прохладу зарождающегося утра. Прохожих пока не было — еще слишком рано. Это хорошо: я всегда чувствовала себя комфортнее в одиночестве, а теперь это стало моим стилем жизни. Волчица, — так теперь меня называют за глаза, а некоторые и в глаза. Например, те парни, которым повезло выбрать для любовных страданий именно мою персону, словно вокруг нет девчонок посимпатичнее, поулыбчивее… да со свободным сердцем.
Сперва я хотела поменять квартиру — чтобы окончательно избавиться от воспоминаний. Но потом, немного поуспокоившись, передумала: сейчас лишь воспоминания составляли лучшую сторону существования. Я смотрела на жизнь вокруг, на людей, слушала подруг, и поняла, что не имею права жаловаться на жизнь: мое сердце тронула настоящая любовь. Та, которую ждет большинство. И множество людей, возможно, ждет всю свою жизнь. Некоторые, так и не дождавшись, уходят из этого мира ни с чем. Мне же улыбнулось великое счастье, и пусть оно улыбалось лишь одну ночь — эта ночь стала путеводной звездой всей жизни.
