Жолкевский «отвёл» войско Сапеги от самозванца, и бояре в нем окончательно уверились. Под его влиянием главными послами в посольстве, отправленном из Москвы к Сигизмунду, были назначены возможные соперники Владислава — митрополит Филарет и Василий Голицын. 21 сентября 1610 г. из-за страха перед «чёрным» народом бояре впустили в Москву польский гарнизон. Теперь гетман мог отправиться в королевский лагерь под Смоленском, захватив с собой бывшего царя и его братьев. 30 октября Жолкевский представил Сигизмунду Василия. Шуйский вел себя достойно. Когда от него потребовали поклониться королю, он отвечал: «Не подобает Московскому государю ноклонятися Королю, что судьбами есть праведными Божьими приведен в плен, не вашими руками, но от Московских изменников, от своих рабов отдан бысть». Гетман нарушил рыцарское слово — отправить Василия в монастырь. Шуйских увезли в Польшу, где они в заточении дожидались возвращения короля из России.
В октябре 1611 г., по взятии Смоленска, королю устроили почётный въезд в Варшаву. Во главе русских пленников везли и пленного царя. Когда всех троих Шуйских поставили перед королем, Василий дотронулся рукой до земли и поцеловал эту руку. После речей Жолкевского и Сигизмунда Шуйские были допущены к руке короля. Было это зрелище великое, удивительное и жалость производящее, говорят современники. Хотя Юрий Мнишек требовал суда над Василием за убийство царя «Дмитрия», сейм отнесся к нему с состраданием. По велению Сигизмунда всех троих братьев заключили в Гостынском замке под Варшавой. Содержание им определили нескудное, но никого к бывшему царю не пускали. 12 октября 1612 г. Василий Шуйский скончался. Через 5 дней умер Дмитрий. Похоронили их неподалеку от места заключения. Скрынников считает, что они были отравлены Сигизмундом перед походом на Москву, чтобы избавить сына от конкурентов на российский престол. Звучит правдоподобно, ведь тот же Сигизмунд предательски захватил послов, приехавших утвердить избрание на престол Владислава. По отношению к русским «варварам» не только Сигизмунд, но и благородный Жолкевский не соблюдали моральных норм.
Третьего брата, Ивана, оставили в живых — ведь он не считался наследником Василия. Позже он говорил: «Мне, вместо смерти, наияснейший король жизнь дал». В 1620 г., после провала попыток посадить на российский трон Владислава, Сигизмунд приказал перевести останки Шуйских в Варшаву и захоронить в мавзолее, надпись на котором сообщала о московских победах короля и «как взяты были в плен, в силу военного права, Василий Шуйский, великий князь Московский, и брат его, главный воевода Димитрий». После Смоленской войны (1632—1634), когда Владислав отказался от титула московского царя, прах Шуйских вернули в Россию. В 1635 г. останки Василия Шуйского торжественно погребли в Архангельском соборе Кремля.
Михаил Скопин и Василий Шуйский глазами современников. Мнение современников о Шуйском разноречиво. Русские авторы, писавшие в период избрания его на царство, его восхваляют. Таковы «Сказание о Гришке Отрепьеве» и повести «Како отомсти...» и «Како восхити...». Современники, писавшие после «сведения» Василия с престола, не столь однозначны. Его превозносят в «Повести 1626 г.», в «Повести о победах...» и в «Рукописи Филарета». В «Пискаревском летописце» осуждают его свержение. В «Сказании» Палицына и в «Новом летописце» высказывается мнение, что незаконным было избрание Василия царем, но сведение его с царства есть измена. Воцарение Василия осуждается в «Хронографе 1617 года», во «Времен-пике» Тимофеева и в «Летописной книге» Шаховского. Тимофеев и Шаховской обвиняют царя Василия в убийстве Скопина-Шуйского. Из иностранцев нет ни одного, кому бы нравился царь Василий, а Маржерет и Буссов его ненавидели. Оба сожалеют, что «император Дмитрий» проявил великодушие и отменил казнь Шуйского.
Внешний облик царя Василия никому не нравился. Иван Катырев-Ростовский пишет: «Царь Василей возрастом [ростом] мал, образом же нелепым [лицом некрасив], очи подслепы имея; книжному поучению доволен и в разсуждении ума зело смыслен; скуп вельми и неподатлив; ко единым же к тем тщание имея, которые во уши ему ложное на люди шептаху, он же сих веселым лицем восприимаще и в сладость их послушати желаше; и к волхвованию прилежаше, и о воех своих не радяше». С.М. Соловьёв, собрав сообщения современников, дает следующее описание внешности Шуйского: «Это был седой старик, не очень высокого роста, круглолицый, с длинным и немного горбатым носом, большим ртом, большою бородою; смотрел он исподлобия и сурово».
О Михаиле Скопине тепло отзываются как русские, так и иностранцы. Смоленский дворянин, сражавшийся под началом князя Михаила, превозносит его: «Государев воевода князь Михаил о Васильевич благочестив и многомыслен, и доброумен, и разсуден, и многою мудростию от бога одарен к ратному делу, стройством и храбростию и красотою, приветом и милостию ко всем сияя».Князя почитали и противники. Вот что пишет лучший полководец Речи Посполитой, гетман Жолкевский: «Сей Шуйский-Скопин хотя был молод, ибо ему было не более двадцати двух лет, но, как говорят люди, которые его знали, был наделен отличными дарованиями души и тела, великим разумом не по летам, не имел недостатка в мужественном духе и был прекрасной наружности».
Повести и песни XVII—XVIII вв. о Василии Шуйском и Михаиле Скопине. Народ сохранил в памяти последних Рюриковичей. Еще в XIX в. крестьяне Зарайского уезда Рязанской губернии (ныне Московская область) пели песню о сведении с престола царя Василия Ивановича злыми боярами. В песне поется, как сходился московский народ на площадь Красную; зазвонили там в колокольне в большой колокол; ой, что-то, братцы, у нас деется, чудо какое совершается:
Уж не злые бояре взбунтовалися?Уж не злые ли собаки повзбесилися?Уж ли жив ли наш православный царь,Православный царь, Василий Иванович?Уж и что, братцы во дворце его не видно,Что косящеты окошечки все завешаны?Как и взговорит в народе добрый молодец:«Ох вы, братцы, вы не знаете беды-горести,Что царя нашего Василия злые бояре погубили,Злые собаки погубили, во Сибирь его послали».
Как видим, народ запомнил Василия Шуйского в традиционной парадигме доброго царя и злых бояр. Новшеством является ссылка царя в Сибирь — идея, появившаяся в XVIII в., когда Сибирь стала местом ссылки опальных вельмож — от Меншикова до Долгоруковых.
Несравненно большее место в творчестве XVII—XVIII вв. занимает Скопин. Ему посвящены повести: «О рождении воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского Скопина» (ок. 1620), ««Писание о преставлении и о погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомого Скопиным» (ок. 1612) и часть «Повести о победах Московского государства» (ок. 1625). Первая повесть рассказывает о рождении князя Михаила, «быстроте разума», данного ему Богом для учения книжного, женитьбе «по совету родительнице своея матушки», походах, смерти и битве при Клушино. «Писание о преставлении...» близко по теме к рассказу о смерти Скопина в «Повести о победах...». В них рассказывается об отравлении на пиру князя Михаила, его мучениях, смерти, погребении. О Скопине скорбит народ, русское и иноземное воинство, плачут мать, жена, царь Василий. Оба произведения самостоятельны: если в «Писании» Скопина отравила жена Дмитрия Шуйского «кума подкрестная» Марья[69], то в «Повести» автор дипломатично пишет о безымянных боярах. Различны и формы изложения. «Писание» фольклорно, в нем сохраняются былинные черты народной, возможно старейшей, песни о князе Михаиле:
«Злодеянница та Марья, кума подкрестная, || подносила чару куму подкрестному, || била челом, здоровала... || И в той чаре уготовано питие смертное. || Князь Михайло Васильевич выпивает чару до суха, || а не ведает, что злое питие лютое смертное. || И не в долг час у князя Михаила во утробе возмутилося, || не допировал пиру почестного, | поехал к своей матушке... | очи у него ярко возмутилися, | лице у него кровию знаменуется, || власы, на главе стоя, колеблются, Восплакалася мати родимая, || в слезах говорит слово жалостно: || "... И сколько я тобе, чадо, во Олександрову слободу приказывала: || не езди во град Москву. || Что лихи в Москве звери лютые, || пышат ядом змииным, изменничьим"».
Пастор Ричард Джемс, посетивший Россию в 1619 г., записал песню о Скопине. В ней описывается горе москвичей, узнавших о его смерти: «А росилачютца гости москвичи: || "А тепере наши головы загибли"». Зато бояре «межу собой» «усмехнулися»:
Высоко сокол поднялся
И о сыру матеру землю ушибся.
Из песен о Скопине, записанных в XVIII в., самая полная и ранняя вошла в сборник Кирши Данилова. В ней поется, как царство Московское Литва облегла с четырех сторон, с ней «сорочина долгополая», «черкасы петигорские», калмыки с татарами и «со башкирцами», «чукши со люторами»[70]. Но Скопин-князь Михаила Васильевич, правитель царства Московского, «обережатель миру крещёному и всей нашей земли светорусския», как белый кречет выпорхнул. Из Нова-города он посылал «ярлыки скоропищеты» «ко свицкому королю Карлосу», просил о помощи в залог за три города. «Честны король, честны Карлусы», послал сорок тысяч[71] «ратнова люда учёного». Войско выступило после заутрени. В восточную сторону пошли — вырубили чудь белоглазую и «сорочину долгополую», в полуденную — «ирекротили черкас петигорскиех», на северную — «прирубили калмык с башкирцами», а на западную пошли — «прирубили чукши с олюторами».
