Полан! – сказала Изабелла.
– К счастью, я помногу занята у генерала, и это меня отвлекает. Я делаю для него все, что в моих силах. Он постоянно твердит: «Полан – мой начальник штаба!» Мы с ним отлично ладим. Его мемуары сильно продвинулись, это очень увлекательно!
Гостья удалилась, а Изабелла так и не поняла, зачем Полан приходила. Но оказалось, она появилась всего лишь на несколько часов раньше…
Среди ночи телефонный звонок разбудил профессора Лартуа, из трубки доносился голос обезумевшей Изабеллы.
– Доктор, приходите сейчас же! Оливье… мой муж… Умоляю, сейчас же… – кричала она.
В квартире все было перевернуто вверх дном; Оливье Меньерэ с выкатившимися глазами лежал, уткнувшись лицом в окровавленную подушку. Струйки еще не свернувшейся крови текли у него из носа и изо рта. Лартуа оставалось только констатировать смерть.
Изабелла со следами крови на волосах, на шее и на вороте ночной сорочки, забившись в кресло, тряслась в нервном припадке и вопила:
– Это ужасно! Ужасно! Нет, нет!.. Он был рядом, возле меня! И вдруг эта кровь! Нет!.. Он сжимал меня с такой силой, это просто ужасно! Он душил меня! Я не могла освободиться! Мне пришлось позвать прислугу! Ужасно!
– Довольно, успокойтесь, милочка, – жестко сказал Лартуа.
– Не может быть! – выкрикивала она. – С такой силой!.. Ужасно!
Лартуа заставил ее встать, отвел в ванную и губкой сам смыл с нее кровь.
– Недурное занятие! – пробормотал он.
– Доктор, скажите, это моя вина? Моя? О, не может быть!..
– Ваша вина… не ваша вина… Прежде всего это его вина, – ответил Лартуа. – В сущности, не такая уж плохая смерть. Спрашиваю себя, не хотел ли и я бы так умереть… Холодная вода вас немного освежила, не правда ли? Где у вас аптечка?
Она сделала неопределенный жест.
– Где у вас аптечка? – повторил он, обращаясь к горничной, которая испуганно ходила за ним по пятам.
Та открыла маленький белый шкафчик, висевший на стене.
Лартуа стал перебирать склянки; он обнаружил коробку без этикетки с маленькими беловатыми крупинками. Лартуа раздавил одну из них пальцами и, поставив коробку на место, сказал:
– Да, оказывается, это его вина. Как глупо принимать такую пакость!
Потом он взял трубочку со снотворным и заставил Изабеллу проглотить две таблетки; убедившись, что в аптечке больше нет ядовитых лекарств, он из предосторожности положил трубочку к себе в карман.
Изабелла, заливаясь слезами, нервно вздрагивала.
– Что мне делать? Что со мной будет? – стонала она. – Это ужасно!
– Прежде всего ложитесь спать, – сказал Лартуа. – Пусть вам дадут горячего чаю, а горничная посидит возле вас. Завтра утром я снова заеду.
– А он? А он? Бедный darling! Что нам делать? – рыдала Изабелла.
И вдруг, повернувшись к горничной, приказала:
– Пошлите за госпожой Полан. Она займется всем.
Глава IV. Семья Шудлер
1
Жан-Ноэль внимательно рассматривал в зеркале свое худенькое тельце с выпяченным животиком. Это было утром в день его рождения.
– Обманули! – закричал он. – Обманули! – И затопал ногами.
Целую неделю все твердили, что скоро ему исполнится шесть лет и он станет взрослым, а поэтому надо быть умником, нельзя высовывать язык и гримасничать, когда становишься взрослым, пора наконец научиться вести себя как grown up…[10]
– What’s the matter with you?[11] – спросила мисс Мэйбл, прибежавшая на шум.
– А я вовсе не взрослый! Я опять маленький. Меня обманули!
– Say it in English[12].
– Нет! Не буду я говорить по-английски. Не хочу! Я опять маленький! I am not a grown up[13]. Мари-Анж!..
Слезы отчаяния текли по его щекам. Он и в самом деле надеялся проснуться таким же большим, как отец, и вот день начался с катастрофы.
Жан! Ноэль хотел тотчас же, голышом, бежать к сестре и призвать ее в свидетели. Мисс Мэйбл с трудом уговорила его сперва умыться и одеться. Он исцарапал гувернантку, дернул ее за волосы. Она пыталась объяснить, что даже его сестра тоже еще маленькая:
– …And you see, she’s older than you[14].
– Да, но она женщина, – возразил Жан-Ноэль.
– Now. It’s a big surprise for you this morning… Your grandfather[15].
– Which one?[16] – спросил Жан-Ноэль.
Он никогда не знал, о ком идет речь: о старом Зигфриде или о великане Ноэле.
– Your greatgrandfather[17], – уточнила мисс Мэйбл.
Без десяти девять Жан-Ноэля, одетого в нарядный бархатный костюмчик с белым воротником, привели к дверям спальни его прадеда. Появился барон Зигфрид. Ему было уже девяносто четыре года. Он совсем одряхлел, ходил, тяжело опираясь на трость и выставив вперед морщинистое землистое лицо с длинными изжелта-белыми бакенбардами, огромным носом и вывороченными веками; он напоминал теперь и древнюю химеру, и загадочного сфинкса.
– Стало быть, ты теперь уже мужчина, – сказал он, проводя рукой со вздувшимися венами по розовой щечке ребенка.
Через каждые три слова он хрипло и шумно дышал.
Жан-Ноэль посмотрел на него подозрительно, но, так как ему очень хотелось иметь заводной поезд, покорно ответил:
– Да, дедушка.
Он понял: лучше не доказывать взрослым, что они солгали.
– Ну, раз так, я… пф-ф… я научу тебя делать добро… Идем со мной.
Они проследовали по коридорам огромного дома, медленно спустились по широкой каменной лестнице, устланной темно-красным ковром. Ребенок почтительно шел рядом со сгорбленным стариком, стараясь шагать с ним в ногу, и спрашивал себя, в какой комнате спрятан поезд. Слова «делать добро» привели его в замешательство.
В прихожей, внушительными размерами напоминавшей вестибюль музея, лакей набросил на плечи барона Зигфрида суконную накидку.
– Что это? – поинтересовался старик, увидев в высокое окно, как по двору проносят чемоданы. – Кто-нибудь собирается уезжать?
– Господин барон, вы, верно, запамятовали, – ответил лакей. – Барон Ноэль едет в Америку.
– А, да-да, – протянул старик.
В сопровождении Жан-Ноэля он двинулся дальше и добрался до швейцарской.
– Ну как, Валентен, все готово? – спросил он.
– Готово, господин барон, – ответил швейцар.
– Много их?
– Да, как всегда, господин барон.
Швейцар Валентен был краснолицый толстяк с оттопыренными ушами, одетый в ливрею бутылочного цвета. Жан-Ноэль удивился, увидев у него в руках белую плетеную корзину, наполненную ломтями хлеба.
– Тогда открывайте! – приказал старик.
На авеню Мессины вдоль высокой ограды двора Шудлеров по тротуару выстроилась очередь нищих. Когда парадная дверь медленно отворилась, вереница ожидавших качнулась, сдвинулась плотнее, и все эти просители, показывая свои лохмотья, грязь и язвы, переступая мелкими шажками, медленно двинулись вперед. Их было человек пятьдесят; здесь собралась голытьба со всего квартала, хотя считалось, что неимущих в нем совсем нет. В серой мгле
