— Достаточно людей причиняют тебе боль, — шепчет он. — Не будь одной из них.
Он поднимает руку, и его пальцы скользят по моему рукаву. Он дышит тихо, он ближе, чем когда-либо прежде, и я поднимаю на него взгляд. Тоска капает из его взгляда, и я уже одной ногой на краю обрыва.
— Увидимся завтра? — спрашивает он, его голос звучит смесью надежды и тревоги.
— Да, — говорю я, затаив дыхание, и в следующую секунду он оказывается спиной ко мне, когда уходит.
Мое сердце все еще опасно колотится, когда я закрываю входную дверь и прислоняюсь к ней. За несколько секунд тишины, прежде чем Лейла обнаруживает меня, шок превращается в реальность. Я рыдаю навзрыд. Рыдаю, как будто слезы копились у меня в глазах месяцами, ожидая, когда вытечет еще одна капля. Разочарование разрывает мое сердце.
По коридору раздается топот шагов, и Лейла резко останавливается передо мной.
— Салама! — восклицает она. — Что случилось?
Я не могу говорить, закрываю лицо руками, подтягиваю колени к груди. Она садится рядом со мной, тут же притягивая меня к своему теплу.
Она прижимает меня к себе, прижимая мою голову к своей груди.
— Расскажи мне, что случилось.
Сквозь всхлипы слез я выдыхаю каждое слово. Я не могу смотреть на нее. Ее руки расслабляются, и она застывает. Долгое время она ничего не говорит. Приглушенные голоса снаружи проникают через дверь. Я не смею смотреть на нее, потерявшись в жгучем чувстве внутри моей груди.
— Должны ли мы остаться? — говорю я между икотой.
— Салама, — ее голос тихий, побежденный. — Посмотри на меня.
Неохотно я перевожу взгляд на ее глаза и вижу их, синие, как океан, слезы, текущие по ее щекам.
— Мы уезжаем, — говорит она странным голосом.
— Но…
— Пожалуйста. Мы должны уехать. Он бы этого хотел, — ее голос надломлен болью, которую она пытается сдержать.
Бьюсь головой о дверь. Да, он бы хотел. Я обещала ему.
— Если мы умрем здесь, это разрушит его еще больше, — говорит она. — Салама, мы надеялись, что он умер. Но это было всего лишь желание. Часть нас всегда подозревала, что он не умер.
Я прочищаю горло.
Она качает головой.
— Я не могу... Не могу думать об этом сейчас, Салама. Если я… — ее голос срывается. — Я не думаю, что смогу убедить себя, что все в порядке, — она хватает меня за руки. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.
На ее лице отчаяние; она отчаянно ищет, что могло бы отвлечь ее, прежде чем она поддастся горю.
— Расскажи мне о Германии, — выдыхаю я. — Расскажи мне, что мы будем делать в Мюнхене.
Она на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, ее хватка становится крепче.
— Я думала, что нам стоит открыть там свой ресторан.
Удивление замораживает мои слезы.
— Что?
Она кивает, набираясь сил от этой мечты.
— У нас очень вкусная еда, и я как-то читала на Facebook о сирийском ресторане в Германии, который пользовался успехом у местных жителей. Мы можем заработать денег тебе на университет, квартиру и все необходимое для ребенка. Это также способ распространить информацию о том, что здесь происходит, — я поражена, ошеломлена ее бесконечным оптимизмом.
— И найти счастье? — слабо улыбаюсь.
Она не отвечает на улыбку, а целует мои костяшки пальцев.
— И найти счастье.
Ее глаза налиты кровью, но она смотрит прямо на меня, и я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.
— Но ты же знаешь, что я буду той, кто приготовит кнафе40, верно?
Короткий смешок срывается с ее губ.
— Конечно. Тебя не одобряют все сирийские бабушки из-за твоего обаяния.
Теперь улыбаться становится легче.
— Знаешь, я думаю, именно поэтому Кенан… — останавливаюсь я.
Лейла хмурит брови.
— Что?
— Я... помню, как мама просила меня приготовить его, когда они приезжали, — медленно говорю я, отрывки моей старой жизни уплывают от меня. — Она спрашивала, есть ли у меня все ингредиенты. Она была такой настойчивой, — издаю недоверчивый смешок. — Я даже не... Ого! Мне потребовалась война и целый год, чтобы понять: я думаю, Кенан очень любит кнафе!
Она сжимает мои руки.
— Он и вправду упустил шанс.
Эта мысль огорчает меня. Да, он упустил.
Лейла ложится спать рано, желая побыть одной, и я крепко укутываю ее одеялом. Она отворачивается от меня и засыпает; я смотрю на нее минуту, прежде чем пойти в свою комнату.
Хауф стоит посреди всего этого. С тех пор, как Кенан показал мне закат, мне стало легче иметь дело с Хауфом. Видения, которые он мне показывает, теперь кажутся менее всеобъемлющими, и большую часть времени мы проводим в разговорах, прорабатывая худшие сценарии. Разговоры помогли мне справиться с чувством вины, дав моему сердцу мотивацию, в которой оно нуждается, чтобы уехать.
— Не волнуйся, — говорю я устало, падая на кровать и встряхивая волосами. — Я все равно уеду.
Он постукивает пальцами по локтю, выглядя почти сочувственно.
— Хорошо. Ты можешь не получить свои деньги обратно. Не говоря уже о том, что если тебя…
— Поймают, — перебиваю я, падая на покрывало. — Подвергнут пытке под водой. Пытают электрическим током. Изнасилуют. Ребенка Лейлы вырвут из ее утробы и оставят умирать. Да, я знаю об этих ужасах. Мы уже обсуждали их.
Он молча смотрит на меня.
— Позор, который может случиться с мальчиком, которого ты любишь.
Мои пальцы сжимают тонкое, словно бумага, покрывало, и я отворачиваюсь в сторону, наконец сдаваясь страху, который разросся в моем теле. Смогу ли я оценить все цвета Германии без него? Захочу ли? Всем, что осталось в моем сердце, я люблю Кенана и надежду, которую он мне дал, и я не готова отпустить его.
Я прижимаю подушку к груди, сосредоточивая свои мысли на его легкой улыбке и добрых глазах. На его словах.
На нем.
Потому что если я этого не сделаю, если я буду думать о Хамзе, я не смогу дышать. Я не смогу жить.
Глава 19
Когда на следующий день вижу Кенана, из моих рук чуть не падает пакет с таблетками галоперидола, которые я несу. Он стоит у кровати пациента. Маленький мальчик лет шести, у которого одна сторона головы сильно забинтована, закрывая правый глаз. Кенан приседает, оживленно разговаривая, и лицо маленького мальчика заворожено. Как будто он забыл, что с ним случилось. Руки Кенана двигаются, как маэстро, сплетая истории в жизнь между пальцами.
Кладу пакет в шкаф и подхожу к Кенану, рассеянно касаясь своего безымянного пальца. Я ругаю себя. Я могу быть влюблена в него, но это правда, или это просто мое желание сбежать от этого ужаса? Если бы он был просто парнем, а я была бы просто девушкой, живущей обычной жизнью, и мы встретились бы где-нибудь еще, мы бы все равно влюбились друг в друга?
Кроме того, даже если это правда, все это не имеет значения, пока он полон решимости стать жертвенным агнцем. Боль ничто по сравнению со знанием того, что переживает Хамза. Сегодня утром я решила, что злюсь на Кенана. Он завладел моим сердцем и разбивает его. Вместе с Ламой и Юсуфом. Если этот последний месяц не сделал ничего, кроме царапин на его доспехах, сколько еще времени нужно, чтобы они полностью распались? Что его погубит?
— А потом мальчика и девочку спасли пираты, — говорит Кенан. Маленький мальчик все еще не может отвести от него глаз. —Они проплыли все семь морей и сражались с монстрами вместе.
— А потом что? — спрашивает мальчик.
Кенан наклоняется немного ближе, его голос становится тише, и я делаю еще один шаг вперед.
— Ну, девочка хотела сохранить алмаз, который ей подарила мать. А мальчик хотел найти своего дедушку. У пиратов были ответы на оба эти вопроса, и поэтому… — он останавливается и оборачивается, замечая на моем лице выражение благоговения. — Салама. Доброе утро.
— Д-доброе.
Даже если он все еще думает о том, как я накричала на него вчера, то не показывает этого.
— Как дела?
