Он моргает, смахивая слезы, прежде чем вытереть их рукавом.
— Не могу поверить, что собираюсь это сделать, — шепчет он.
Мое сердце смягчается, разрывается.
— Кенан. Сирия — это не просто то, на чем мы стоим. Это Лама, которая растет, достигает подросткового возраста с двумя старшими братьями рядом с ней. Это Юсуф, который получает самые высокие оценки и рассказывает всем о лимонных деревьях в Хомсе. Это ты, который следит за тем, чтобы мы никогда не забывали о своей причине сражаться. Это ты и... — останавливаюсь, прежде чем сказать что-то глупое. Что-то о возможной жизни. Легкая улыбка наконец появляется на его губах, и я чувствую, что краснею.
— Ты права, — шепчет он.
Я вздыхаю с облегчением.
Мы остаемся на коленях на нашей земле, щебень впивается в наши колени, грязь пачкает наши джинсы. И в этот момент, окруженные суровой правдой, с которой нам приходится жить, каким-то образом будущее больше не кажется таким мрачным. Цвета яркие.
— Я найду Ама завтра, — говорю я. — Он ушел рано.
Он закусывает губу.
— А что, если уже слишком поздно? А что, если все места заняты?
Я качаю головой.
— Деньги покупают все, Кенан. А если нет, я протащу тебя на лодке, даже если это последнее, что я сделаю.
Он смотрит на меня, и думаю, не сказала ли я слишком много. Если мои чувства к нему так свободно видны на моем лице, мне не нужно говорить эти слова.
В его глазах что-то меняется. Он не сглаживает выражение лица; он позволяет мне мельком увидеть все мысли, которые у него были обо мне с того дня, как мы встретились. Они в складке между бровями, в нежном изгибе губ, в желании в его глазах.
Я прочищаю горло.
— Тебе следует вернуться к Ламе.
Думала, этого будет достаточно, чтобы разрушить чары над нами, но Кенан улыбается, наклоняясь ближе, и у меня перехватывает дыхание, запах лимонов окутывает мой нос.
— Ничего, если я не провожу тебя сегодня домой?
Я киваю.
— Но можно мне и завтра?
— Да, — выдыхаю я.
Удовлетворенный моим ответом, он встает и направляется в сторону больницы, но прежде чем он исчезает внутри, я спрашиваю, не задумываясь:
— Почему ты все время пахнешь лимонами?
Он останавливается и медленно оборачивается, удивленный.
— Это одеколон Бабы.
Глава 20
Лейла придумала использовать лимоны для борьбы с укачиванием, когда мы будем на лодке.
— Конечно, — говорю я. — Почему я об этом не подумала?
Она смеется, глядя на три комплекта одежды, между которыми она выбирает.
— Это потому, что я не та, кто переживает расцвет любви. Теперь, как никогда более похоже, с Кенаном, к нам присоединившимся.
Я игнорирую ее и просматриваю контрольный список, осознавая объем в моем кармане, где лежит рисунок Кенана. Тяжелое пальто. Паспорт и школьный аттестат. В начале восстания я начала носить свой паспорт везде на случай, если что-то случится или нам придется бежать в последнюю секунду.
Я считаю другие необходимые вещи. Восемь банок тунца и три банки фасоли. Одна полоска панадола. Пара бинтов. Четыре бутылки с водой.
— Тебе не нужно ничего говорить, чтобы я знала, — Лейла плюхается на диван, наконец остановившись на темно-синем платье и толстых шерстяных чулках. — Ты никогда не могла скрыть от меня секреты. Приятно знать тебя всю жизнь.
Мои пальцы сжимают аккуратно скрученные доллары, когда перед моими глазами мелькает хрупкое окровавленное тело Самары. Я приказываю себе не блевать, хотя не съела больше пяти ложек чечевичного супа.
— Есть ли что-то еще, что мы забыли? — спрашиваю я и сосредотачиваюсь на том факте, что Кенан будет на той лодке со мной.
Она вздыхает и кивает в сторону USB-флешки, лежащей рядом со мной на полу.
Я поднимаю ее.
— На ней наши семейные фотографии. На ней с нами будет Хамза. И наши родители тоже.
Комок застревает в горле.
— Когда ты это сделала?
Она качает головой.
— Хамза сделал. В первую неделю революции.
Я прижимаю руку ко рту и отвожу взгляд, слезы жгут мои глаза.
Что они делают с тобой, Хамза?
— Он знал, что это произойдет, — шепчет Лейла. — Или, по крайней мере, он подозревал.
— Он всегда был умным, — шепчу я в ответ.
Я смотрю на Лейлу. Слезы украшают ее глаза, как сапфиры. Она протягивает руки, и я беру их.
— Alhamdullilah45, — говорит она. — Что бы ни случилось с нами, с ним, я буду держаться за нашу веру.
Я киваю, мое горло скользит от тайн и сожалений.
На следующее утро, как только я вхожу в больницу, я направляюсь прямиком к Аму. Он находится в главном атриуме, смотрит в окно.
— Ам, — говорю я, и его взгляд устремляется на меня.
— Салама.
Я достаю одну таблетку Панадола и бросаю ему в руку.
— Мне нужно место для еще одного человека.
Он смотрит на меня с недоверием.
— А на следующей неделе будет еще один. И еще один, и еще.
— Нет, — выдавливаю я. — Только одно.
Он машет таблеткой передо мной.
— У тебя не так много рычагов, Салама. Панадола не хватит на скидку.
— Ты уже получаешь мое золото!
Он пожимает плечами и бросает окурок на землю, прежде чем раздавить его каблуком ботинка.
— Недостаточно. Что важнее — золото или жизнь человека?
Мне хочется насмехаться, ударить его по лицу за лицемерие, прилипшее к его языку. Вместо этого я бормочу:
— Кольцо.
Он обдумывает это.
— Ладно.
Отдалённый звук удара заставляет нас обоих вздрогнуть, но мгновение проходит, и снаружи несколько птиц взлетают в облачное небо.
Ам теребит сигарету. Когда он снова смотрит на меня, мне кажется, что он видит меня впервые.
— Что? — говорю я, защищаясь, скрещивая руки.
— Ты всегда была такой, — он указывает на меня, — пустой?
Смущённо я суечусь со своим хиджабом, перекидывая его через другое плечо. Уверена, ему было бы приятно узнать, что вина за то, что я сделала, превратила меня в кожу да кости. Но прежде чем я успеваю ответить, доктор Зиад зовёт меня по имени, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он машет мне рукой, с безумным взглядом в глазах.
Я спешу к нему, моё сердце бешено колотится в горле.
— Доктор, что случилось? — спрашиваю я, и он быстро оглядывается, прежде чем отвести меня в угол атриума.
— Ты слышала, что вчера произошло в Карам-эль-Зейтуне46? — его голос приглушен, он сдавлен болью.
У меня пересыхает во рту, и я качаю головой.
— Военные… они массово… — он останавливается, боль застилает его глаза, и он делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Женщины и дети с перерезанными горлами. Ни одного живого. Ни одного выстрела. Дети… они были… — он снова теряет самообладание, его глаза блестят, а мои горят слезами. — Их ударили тупыми предметами, и одна девочка была сильно изуродована. Соседи по кварталам слышали крики. Свободная Сирийская Армия только что подтвердила мне это.
У меня сводит живот, и мне удается прошептать:
— Что - мы следующие, не так ли?
Он проводит рукой по волосам и выпрямляет спину, все следы ужаса исчезают с его лица. Он наш главный врач, от него мы черпаем свою силу. Если он рухнет, мы все падем.
— ССА удалось получить важную информацию о запланированной на это утро атаке, и они предупредили все больницы. Это хуже всего, что было.
— Хуже ракет? — спрашиваю я, не в силах представить, что еще они могли бы использовать.
Он кивает, и я замечаю, что сосуды в его глазах стали более выраженными — более красными.
— Как что?
Он делает глубокий вдох, который теряется где-то в легких.
— Атаки, которые нарушают Женевскую конвенцию.
Я хмурюсь.
— Значит, все, что они делали до сих пор, законно?
