весло. Лодка накренилась, закладывая крутую дугу, и прошла впритирку. Спиной ощутив могильный холод валуна, скользнувшего в вершке у киля, я поймал отраженную от камня волну и удержал равновесие. Пронесло.
Вслушавшись в дрожь воды на лопастях, я понял, что Крыв шел впереди шагах в сорока, но его ритм уже сломался. Если раньше он бил веслами мощно и ровно, то теперь зачастил, начав шлепать невпопад. Он уже устал бодаться с рекой, а я только разогрелся.
Ватага на яру бежала следом. Топот десятков ног сливался в сплошной гул. Народ несся вдоль кромки, жаждая крови и зрелищ. Ветер доносил крики:
— Крыв, дави его!
— Тормози, щенок! Там Жернова! В щепу пойдешь!
— Да как он правит-то, сука слепая⁈
Отсекая этот пустой собачий лай, я оставил только черенки в ладонях да тяжесть воды под килем.
Вспышка. Тьма. Вспышка.
Третья вешка, четвертая, пятая — они летели мимо одна за другой. Там, где Крыв рвал воду дурной силой, теряя дыхалку на борьбу со струей, я просто ловил поток и река сама несла долбленку вперед.
Я настигал его. Чуял это по рваной волне, бьющей мне прямо в нос. Крыв выдыхался, дергая своё корыто из стороны в сторону и шарахаясь от каждого пенного буруна.
А потом река сменила голос с шума на низкий рёв.
Шестая вешка. Жернова. Самое гиблое место.
Два каменных лба впереди сдавили русло так, что в проем едва пролезла бы телега. Вода там стремительно падала вниз, взбиваясь в бешеную пену. Настоящий волчий капкан, где при малейшей ошибке тебя размажет кровавой кашей по камням.
И вдруг «эхо» Крыва оборвалось. Лопасти перестали лупить по воде, потому что он увидел эти каменные челюсти своими глазами. Узрев кипящую пену и оскал скал, он поддался страху, который ударил его по рукам. Крыв сдрейфил.
Глаза сыграли с ним гнилую шутку, показав смерть, которую я не видел, потому что чуял только ровную нить потока, идущую прямо по центру меж валунов. Это было игольное ушко: зайдешь ровно — проскочишь стрелой, дрогнешь — пойдешь на дно.
Влетев в эту глотку под рев воды, заглушивший толпу, я ощутил, как долбленку швырнуло в провал, словно щепку.
Слева потянуло опасностью от черного бока валуна, мелькнувшего в полупяди от моего локтя. Справа вздыбился бурун, норовя крутануть киль. Я рубил веслами коротко и жестко. Вёл, на грани переворота, свою посудину по самому гребню струи.
Один вздох. Ещё гребок. Выплюнуло!
Выскочив из каменных тисков на ровную воду, я со свистом выдохнул воздух, который держал в груди всю дорогу. С яра грохнул ошалелый вой толпы, увидевшей невозможное.
— Прошёл… — пронесся над водой хриплый вопль.
— Да ну нахер…
Праздновать было рано, поэтому я налег на весла. Оставалась половина пути и корыто врага, до которого было шагов пятнадцать, не больше.
Крыв засуетился и принялся месить воду сильнее. Он осознал, что слепец не разбился и дышит ему в затылок. Страх намертво связал его руки, а мне — развязал.
Нащупав самую быструю струю я лег на неё днищем, как на ледяную горку, и она понесла меня вперед.
Седьмая вешка. Восьмая.
Пожирая расстояние, я стремительно сокращал отрыв: десять шагов, пять, три. Теперь я не просто чуял его след, но и слышал хриплое, загнанное дыхание, пока ледяные брызги с его лопастей летели мне прямо в лицо.
— Жми, зараза, дави его!!! — надрывался кто-то на яру, но было слишком поздно.
Девятая вешка — «Колено».
Самый подлый излом русла, где течение бьет в скалу и отлетает назад, взбивая воду. Сдрейфивший Крыв взял широко, побоявшись вписаться в камень, и забрал вправо, на тихую воду. Там было безопаснее, да только крюк выходил больше.
Я же нащупал узкую полоску спокойной воды под самым брюхом скалы. Риск велик. Ошибёшься — размажет, но если сделаешь как надо — срежешь путь.
Рванув левым веслом внатяг, я пустил долбленку в крутой вираж, едва не зачерпнув бортом ледяную воду. Пройдя впритирку и кожей почуяв брызги от камня, лодка вылетела на прямую.
Крыв оказался справа, борт к борту, так близко, что наши лопасти едва не сцепились. Он подавился вдохом, увидев, как слепец с тряпкой на роже вынырнул из-под самой скалы, будто нечисть.
Я точно знал, что он смотрит, поэтому повернул к нему лицо и оскалился, а на следующем гребке мощно вышел вперёд.
Берег разразился громким шумом и криками.
— Обошёл! — вопил кто-то, срывая глотку.
— Малёк Крыва сделал!
— Да как⁈
— Колдун, мать его!
Мышцы жгло огнем, легкие втягивали стылый воздух с хрипом, но это была правильная работа. Уверенно поддерживая ритм, я двигался вперед: гребок, вспышка, тьма. Впереди лежала чистая вода до самого яра.
Крыв отстал шагов на пятнадцать. Осатанев, он молотил воду и выжимал из корыта всё, что мог, рубя струю на голой злобе. Долбленка рыскала, теряя ход, но он пёр дуром, позабыв про осторожность в надежде достать меня любой ценой.
Десятая вешка. Одиннадцатая.
Я уже «видел» кромку берега, когда впереди показалась последняя заноза — двенадцатая вешка. Торчала она хитро, у самого каменного мыса, за которым открывалась тихая заводь финиша. Чтобы пройти чисто, надо забрать шире, сделав лишний взмах веслом. Это сбережёт днище.
Заложив плавную дугу, я стал огибать каменные клыки.
А Крыв полез на рожон.
Я почуял это за удар сердца до хруста: он полез под самую скалу, желая срезать угол и выгадать полкорпуса. Сунувшись в мышеловку между колом и скрытыми камнями, где долбленке было не протиснуться, он бросил вызов воде.
И река сломала ему хребет.
ХРЯСЬ!
Громкий, сухой треск рваного дерева перекрыл гул воды, ударив по ушам. Крыв с размаху всадил борт в камень, заставив ватагу на яру дружно ахнуть.
А следом над рекой взвился полный ярости вопль Крыва:
— СУКА-А-А!!!
Глава 14
Скрип уключин да волчий вой, Редко кто возвратится домой.
(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)
Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём — намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.
Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.
Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.
Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.
Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.
Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был
