Только всё же — не Россия…»
Однако, есть и другая сторона вопроса. Skedaddle[3] не выход, в особенности во время войны. Да и некуда бежать, на самом деле. Нигде его не ждут, и везде придется начинать все с начала, даже если свои не поймают, и чужие не убьют. И, вроде бы, хрен с ним с новым началом, - тело молодое и башка на месте, - но, если бежать, то неплохо бы взять с собой хотя бы пару заколдованных кисетов из наследства прадедушки. Пятьсот золотых монет – это уже кое-что, но тогда бежать надо за океан, потому что в Европе нигде не спокойно, а в Азии стремно. Другое дело Америка. В колониях вполне можно было бы устроиться, но вопрос, как туда попасть? Нужен был хороший план или очередной неожиданный шанс, который подарок небес. В общем, никуда Эрвин не слинял и после отдыха снова был вынужден воевать. На этот раз, однако, их мехкорпус использовали строго по назначению. Они наносили фланговые удары и шли на острие атаки во время Большого Контрнаступления. Это было тоже непросто, - тяжело, изнурительно и опасно, - но лучше, чем стоять в обороне. А в тыл для отдыха их отвели только через пять месяцев. К этому времени их трио, нечувствительно превратившееся в квинтет, - к ним присоединились сильный Щитовик и неплохой Впередсмотрящий, поручики Вербицкая и Либер, - успел прославиться на весь фронт, заработать себе репутацию «Гнева Божья» и толпу врагов по ту сторону фронта. Но, к счастью, их корпус вывели на отдых раньше, чем за ними началась настоящая охота.
«Просто не будет…» - Эрвин понимал, что, даже не желая этого, превратился в значимую фигуру.
Его боготворили одни и проклинали другие, и он продолжал воевать несмотря на то, что хотел бы соскочить. Но кто же ему теперь позволит?
Свой четвертый орден он получал в Новгороде вместе с полковничьими погонами и значком штурм-мейстера 1-го ранга. Всенародная любовь и слава «самого крутого сукина сына среди огневиков» шли в комплекте. Так что, Эрвин целую неделю перемещался с одного торжественного мероприятия на другое, где его чествовали, пели ему осанны[4] и читали панегирики[5]. Впрочем, имели место не только слова, но и фестиваль невиданной щедрости. Ему и его коллегам по секстету, - но, прежде всего, разумеется, именно ему, - дарили всё, что ни попадя, все, кому не лень. Новенький, - прямо с конвейера, - внедорожник, булатный меч из лучшей кузницы в Златоусте, охотничьи ружья с клеймами Сестрорецкого, Тульского и Ижевского оружейных заводов и огромное множество ножей и кинжалов всевозможных типов и форм. Кто-то где-то услышал, что Эрвин любит холодное оружие, и понеслось. Дарили все и везде, а его после награждения направили в тур по городам и весям Гардарики поднимать патриотический дух гардаричан и собирать с них мзду на военные расходы. Проще говоря, его вояж был приурочен к очередному выпуску государственного займа, вот Эрвин и втюхивал народу облигации военного времени. Дело важное, государственное, но при том нудное до невозможности. Впрочем, в этом занятии он нашел определенное утешение. Пока он нужен власть имущим в качестве витрины победоносной армии, он ночует в хороших гостиницах, ест деликатесы и разносолы, имеет красивых баб, которые слетаются к нему как мухи на мед и без долгих уговоров раздвигают ноги. Но, едва он перестанет быть нужен, его снова сошлют на передовую, а там всякое бывает. Даже боевые маги порой встревают в большие несовместимые с жизнью неприятности. У него, к слову сказать, за отчетный период тоже случилась пара-другая острых ситуаций. И то, что он все еще был жив, являлось скорее делом случая, - его, Эрвина, невероятной удачливости, - а не чем-нибудь таким, на что можно ставить любые деньги. Но и соскочить он не мог. Напротив, теперь он был на виду. Не постоянно, но чаще и дольше, чем хотелось бы. И, тем не менее, решись он на рывок, он мог, наверное, уйти от погони. Вот только бежать было некуда, а за океан его не послали. В Колонии полетели другие герои, а ему была одна дорога – на фронт. И, наверное, так бы и случилось, но Судьба, как видно, с ним пока не закончила.
На одном из выступлений, - а это был серьезный клуб в Новгороде для людей, ворочающих большими деньгами, - Эрвин неожиданно перехватил острый взгляд одного из присутствующих солидных мужчин. Немолодой, какой-то весь обрюзгший и скукоженный, человек этот Эрвина явно знал раньше, и знакомство это, судя по всему, не задалось. Эрвин, конечно, если и менталист, то очень слабый, но даже того, что есть, ему хватило, чтобы увидеть во взгляде Памфила Колиныча Горошкова едва ли не смертный приговор. Что уж там сделал покойный Алёкса Устюжан этому перцу, о том ведал только сам покойник, но расхлебывать-то это дерьмо предстояло теперь не ему, - мертвые-то, как известно, сраму не имут, - а совсем даже ни в чем не повинному Эрвину. И не подойдешь ведь к этому ушлепку с вопросом, не отдавил ли я вам, сударь, когда-нибудь где-нибудь какой-нибудь особенно больной мозоль? Так увы это не работает. Да, и не поверит никто, что овеянный славой штурм-мейстер в чине подполковника знать не знает, о чем, блядь, идет речь! И на плохую память не сошлешься, тут, знаешь, помню, а тут – нет. А значит выяснять отношения все-таки придется. Однако в этом Эрвин ошибся. Никто с ним никаких отношений выяснять не собирался. Пришли тупо ночью, чтобы просто убить, но как-видно, не успели навести справки. Исходили суки из предположения, что он всего лишь «установка залпового огня» и «огнеметный танк» в придачу. А о том, что он, вообще-то, боевик широкого профиля, не знали, потому что об этом в газетах не писали, да и сам он во время своих выступлений перед публикой об этом не рассказывал.
Итак, они пришли ночью. Эрвин спал, и он был не один. Возможно, это была его ошибка, и он должен был заранее «сесть в осаду», но он жил по иным правилам, и главное из них было – волков бояться, в лес не ходить. Поэтому он не стал прятаться, - и от удовольствия покувыркаться с очередной феминой тоже не отказался, - но кое-какие меры все-таки принял: расставил в гостиничном коридоре, на двери и на окнах номера Сигнальные чары, благо таскал теперь с собой завещанную ему прадедом палочку. Многого
