нет Лизетты.
Раздев Катарину, я обтираю губкой ее мечущееся тело, уничтожая вшей. Если бы мне удалось сбить ее температуру! Но в сарае душно, у меня по спине течет пот.
Пока Катарина спит, я сжигаю за сараем ее одежду.
На закате она шепчет «Изельда» и делает последний вздох. Теперь ее дочка сирота, и я не могу не чувствовать свою ответственность за нее.
* * *
К концу недели еще четыре женщины и пятеро детей умерли, несмотря на наши усилия их спасти. Черная тень страха висит над виноградниками. Кто следующий?
Франсуа и сам работал до изнеможения, и теперь, когда сбор урожая закончился, ему надо отдохнуть. Но он не пришел домой обедать и ничего не ел с утра. Я предположила, что он в одиночестве упаковывает московский заказ. Надев башмаки, я иду ему помогать. Заляпанные грязью, они совсем не те башмачки, какие покупала мне маман. Я не сомневаюсь, что теперь она балует туфельками мою сестру Клементину, хотя она далеко не бедствует со своим бароном.
Солнце висит над горизонтом, заливая виноградники багрянцем и золотом, жара не отступает. Я взбираюсь на холм, тяжело дыша. Миллионы плодовых мушек висят в неподвижном воздухе, пьяные от гниющих виноградных ягод и жмыха. Виноградники опустели, листья увяли, выброшенные гроздья съеживаются на обожженной земле.
Среди наступившей тишины внезапно из пещеры доносится серия взрывов, напоминающих канонаду. Я в панике бегу туда.
– Франсуа, Франсуа! – кричу я сквозь грохот. – Ты где? – Схватив мой тастевин, я молюсь, чтобы мужа там не было. В такую жару бутылки часто взрываются, и это проклятие виноделов, производящих шампанское. При ферментации газ внутри бутылки расширяется, а когда там уже нет места, следует взрыв. Я слышала истории из прошлых лет, когда тысячи бутылок шампанского вот так пропадали в жару. Господи, только не в этом году! Пожалуйста, не в этом году! Франсуа так много работал, что это наверняка сломит его.
В глубине темной пещеры я вижу слабый огонек и осторожно пробираюсь по битому стеклу и оторванным горлышкам бутылок с нетронутыми пробками. Из ящиков торчат остатки бутылок с острыми краями, грозя порезать мне руку.
– Франсуа, ты где? – Раздувая ноздри, я вдыхаю воздух медленно и размеренно – все это знакомые запахи винного брожения, мела, сырых ящиков. И тут мне в нос ударяет металлический запах свежей крови. Моя тревога перерастает в панику. Мой нос чует кровь, и я нащупываю дорогу вдоль меловых стен.
Внезапно новая серия взрывов швыряет мне в лицо горячий воздух.
– Франсуа! – визжу я.
Почему он не отвечает? Он ранен? Мое сердце так сильно колотится о ребра, что я с трудом дышу. Мои башмаки с хрустом давят битое стекло. Я все глубже ухожу в тоннель.
В центральной галерее, где мы разливаем вино по бутылкам, я вижу силуэт Франсуа на фоне света от фонарей. Крутя головой, он хватает бутылки и кладет их на тачку. Его глаза налились кровью и остекленели. Он уже не замечает взрывы вокруг. По его телу текут кровь и шампанское и собираются в лужицы на известняковом полу. На голой груди я вижу красную, мокнущую сыпь.
Он видит меня, и его глаза странно блестят.
– Помоги мне спасти это, Барб-Николь. – Он снова хватает две бутылки, но они взрываются в его руках, осыпав нас осколками стекла.
– Стоп! – кричу я. – Бутылки слишком нагрелись, и когда ты хватаешь их, они взрываются от сотрясения.
– Мы опаздываем на месяц с московской отгрузкой, – говорит он, хватая другие бутылки. – Нам нужно послать Луи хоть немного вина, или мы потеряем его. – Бутылка рассыпается и ранит его ладонь. Он запрокидывает голову и хрипло смеется, ручейки крови текут из его руки. – Филипп прав, я никогда не стану виноделом. – Он пускается в жутковатую пляску, пиная осколки.
Взрывы бутылок гремят повсюду, словно артиллерия во время жестокого сражения. Не только там, где их хватает Франсуа, но и в каждой из пещер, ответвляющихся от галереи.
– Франсуа, слишком жарко. Надо уходить отсюда. Может взорваться вся пещера. – Не дожидаясь ответа, я хватаю его за руку и тащу прочь.
Наверху все такая же удушающая жара. Наша одежда промокла от вина и крови.
Франсуа выгибает спину и кричит в темнеющее небо: «Глупо. Глупо. Очень глупо». Потом падает на землю и лежит, раскинув руки-ноги.
– Что тут скажешь…
Ничего не говори, приказываю я себе. Франсуа поймет, что я успокаиваю его, и снова сорвется с резьбы. Я ложусь рядом с ним и молюсь, чтобы звезды смыли наши ошибки.
Но в голове крутятся тревожные мысли. Сколько вина мы потеряли? Осталось ли его достаточно для отгрузки в Москву? Если мы не наберем партию, уйдет ли от нас Луи Боне? Зачем нам вообще пытаться что-то сделать, раз нас преследуют неудачи?
Молчание нарушает Франсуа.
– Оптимизм – это безумие настаивать на том, что все хорошо, когда мы несчастны.
– Вольтер. – Я беру его руку и сжимаю ее. – Тогда мы будем сходить с ума вместе. Завтра мы спустимся вниз и поглядим, что можно отправить Луи.
* * *
Ментина вбегает в нашу спальню и забирается на кровать, щебеча озорной стишок, которому ее научил Франсуа.
И Бонапарт побьет тебя, побьет тебя, побьет тебя,
И он побьет тебя в хлам,
И он съест тебя, съест тебя, съест тебя,
Каждую крошку ам, ам, ам.
Франсуа не реагирует. Он обливается потом. Красные прыщи покрыли его руки и ноги, они пахнут, как несвежее пиво. Он обеими руками скребет голову, ужасно гримасничает и бормочет что-то невнятное.
Я снимаю дочку с постели и проверяю, нет ли на ней вшей, дую на ее нежный и чистый животик. Она хихикает, но меня уже гложет страх. Мне так нужна Лизетта, но она выбрала не нас, а своего кузена.
Я несу дочку на кухню и прошу нашу стряпуху искупать ее. В ответ на необычную просьбу женщина кивает головой в чепце. Она и так уже переработала, когда готовила еду для сборщиц винограда.
– Возможно, у Франсуа тиф, – говорю я ей настигшую меня страшную догадку.
Она забирает Ментину и снова сокрушенно качает головой.
Я возвращаюсь к Франсуа и на ходу проверяю свои руки. Вижу царапины и синяки, оставшиеся с уборки, но никаких прыщей и болячек – пока. Паника расползается в душе словно кислота в красильном баке. Я пытаюсь проглотить комок, появившийся в горле.
Завязав ремешком волосы Франсуа, я наливаю из кувшина холодную воду и протираю его горящий
