до нас. Кто-то просил о чём-то своём.
— Сюда, — Инга подвела меня к столику. — Я принесла свечи. Для каждой.
Она достала из пакета три длинные тонкие свечи и поставила их на столик.
— Для Маши, для Жени, для Леры, — сказала она. — И одну для всех.
— И одну для всех, — повторила я.
Даша зажгла спичку и передала мне. Я поднесла огонь к фитилю первой свечи, и маленькое пламя вспыхнуло, осветив моё лицо.
— За Машу, — сказала я.
— За Машу, — повторили подруги.
Я зажгла вторую свечу.
— За Женю.
— За Женю.
Третью.
— За Леру.
— За Леру.
Четвёртую.
— За всех, кого мы любим и кого с нами нет.
Мы стояли в тишине, глядя на пламя. Четыре маленьких огонька дрожали, отбрасывая тени на стены, и мне казалось, что в этом дрожании есть что-то живое, что-то, что не даёт свечам погаснуть.
— Помните, как Маша чуть не утонула в походе? — вдруг сказала Инга.
Я повернулась к ней.
— Это когда мы в десятом классе ездили на сплав?
— Да, — Инга улыбнулась. — Она полезла в воду, хотя все кричали, что холодно. А потом её понесло течением. И она кричала: «Спасите!», а Женя прыгнула за ней и вытащила.
— Женя потом полдня откашливалась, — добавила Даша. — А Маша сказала: «Я же говорила, что я не умею плавать».
— Нет, она сказала: «Я же говорила, что вода холодная», — поправила Ольга.
Мы рассмеялись. Смех был тихим, но настоящим.
— А помните, как Лера разбила окно в школе? — спросила Даша. — Она тогда сказала, что это мяч, хотя мяч был в другой стороне. И все поверили.
— А учительница физкультуры сказала: «Лера, ты хоть бы придумала что-то правдоподобное», — добавила я.
— А Лера ответила: «А я и не придумываю, это был мяч», — закончила Инга.
Мы снова рассмеялись.
— А помните, как Женя влюбилась в того парня из параллельного класса? — спросила я. — И ходила за ним месяц, а он даже не замечал.
— А потом он заметил, и они встречались целый год, — сказала Ольга. — А потом он уехал, и она плакала неделю.
— А Маша сказала: «Не плачь, он не стоит твоих слёз», — добавила Даша. — И Женя перестала плакать.
— Маша всегда умела утешить, — сказала Инга тихо. — Всегда знала, что сказать.
Мы замолчали. Свечи горели ровно, и я смотрела на их пламя и думала о том, как много мы пережили вместе. Как много смеялись. Как много плакали. Как много значили друг для друга.
— Я скучаю, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я так скучаю.
— Я тоже, — сказала Инга.
— И я, — прошептала Даша.
— Я тоже, — сказала Ольга.
Мы стояли, держась за руки, и плакали. Тихо, не стесняясь, не скрывая. Потому что это были наши слёзы. Наша боль. Наша любовь.
— Они не вернутся, — сказала Инга. — Я знаю. Но я не хочу их хоронить. Не могу.
— И не надо, — сказала я. — Мы не будем их хоронить. Мы будем их помнить. И ждать. Даже если знаем, что они не вернутся.
— Как можно ждать, если знаешь, что не вернутся? — спросила Даша.
— Не знаю, — я покачала головой. — Но я буду ждать. Потому что пока я жду, они живы. Пока я помню, они живы. Пока я их люблю, они живы.
Мы стояли в тишине, глядя на свечи. Пламя успокоилось, стало ровным, и в этом ровном свете было что-то умиротворяющее.
— Мы справимся, — сказала Ольга. — Вместе.
— Вместе, — повторила я.
* * *
Когда мы вышли из часовни, было уже темно.
Подруги уехали, пообещав приехать завтра. Я осталась на крыльце, глядя на снег, который падал крупными хлопьями, укутывая землю белым покрывалом.
— Кристина.
Я обернулась.
Саша стоял в дверях, в тёмном свитере, без халата. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце.
— Ты здесь? — спросила я. — Ты же сказал, что сегодня не дежуришь.
— Я приехал, — он подошёл ближе. — Хотел убедиться, что ты в порядке.
— Я в порядке, — я улыбнулась. — Мы зажгли свечи. Вспомнили их.
— Я видел, — он встал рядом. — Стоял в коридоре. Не хотел мешать.
— Ты не мешал бы, — я покачала головой. — Ты никогда не мешаешь.
Мы стояли рядом, глядя на снег. Он падал на плечи Саши, на мои волосы, таял и стекал каплями.
— Я не буду их хоронить, — сказала я. — Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.
Он повернулся ко мне, и я увидела, как его глаза блестят в свете фонаря.
— Ты это серьёзно? — спросил он.
— Да, — я посмотрела на него. — Я не знаю, найдут их или нет. Не знаю, вернутся они или нет. Но я не могу больше сидеть и ждать. Я не могу перестать жить. Они бы не хотели этого.
Он взял меня за руку.
— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.
— Я не сильная, — я покачала головой. — Я просто... я поняла, что жить — это не предательство. Жить — это значит помнить. Любить. Надеяться.
— Это так, — он сжал мою руку. — И я хочу быть рядом, когда ты будешь жить. Если ты позволишь.
Я посмотрела на него, и в его серых глазах я увидела то, что искала всю жизнь. Не жалость, не снисхождение, не желание спасти. Просто любовь. Чистую, настоящую, без условий.
— Позволю, — сказала я. — Я очень хочу, чтобы ты был рядом.
Он улыбнулся, и я улыбнулась в ответ.
Снег падал, укрывая нас белым покрывалом, и я чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Не исчезает боль, нет. Не уходит страх. Но появляется что-то новое. Решимость. Смелость. Желание жить.
— Пойдём, — сказал Саша. — Холодно.
— Пойдём, — согласилась я.
Мы пошли в больницу, держась за руки, и я знала, что этот вечер — начало чего-то нового. Не конца, а начала. Не смерти, а жизни.
Я не буду их хоронить. Я буду их ждать. Но я перестану бояться жить, пока жду.
Это было моё обещание. Им. Себе. Ему.
Глава 13
Выписка назначена на десять утра.
Я проснулась в семь, хотя будильник не ставила. В палате было тихо, Марья Ивановна ещё спала, и только гирлянда на окне мигала разноцветными огоньками, напоминая о том, что праздники ещё не кончились. Я лежала, смотрела в потолок и чувствовала странное, щемящее чувство в груди. Не грусть. Не радость. Что-то среднее — предвкушение, смешанное со страхом.
Сегодня я выхожу отсюда. Сегодня я вернусь домой. В свою квартиру, в свою жизнь, которая остановилась в тот вечер, когда мы с Ольгой
