По мере того, как я чувствовала себя все более прочно обосновавшейся, Видкун проявлял все большее беспокойство. После нескольких лет независимости, ответственности и захватывающей работы за границей, вдали от военной дисциплины и начальства, теперь он находил свои повседневные дела монотонными. Ему хотелось снова отправиться за границу. Он часто вспоминал свое недавнее высокое положение в России, где так много жизней зависело от того, что он говорил и делал. По сравнению с этим его нынешняя должность была очень скромной и неинтересной. Видкун был особенно недоволен своей работой в Генеральном штабе и разочарован тем, что армия недостаточно оценила его тяжелую работу в России. По его мнению, все то, чего он достиг там, было очень важно для репутации и безопасности Норвегии. Вместо того чтобы вознаградить его за эти заслуги, армия отложила повышение его в звании по той причине, что он долгое время отсутствовал на действительной военной службе! Те люди, которых он считал посредственными бюрократами, превзошли его в звании и теперь были его начальниками, а это бесило Видкуна. Другой больной темой для Квислинга было то, что Нансен публично не признал его заслуг за проделанную работу. Его разочарование усилилось, когда Нансен получил Нобелевскую премию мира в декабре 1922 года.
Давая выход своей неудовлетворенности, которая, несомненно, возникала из-за его преувеличенно высокой оценки своих способностей и достижений, Видкун становится порой весьма язвительным, осуждая всех и вся. Этот был малообразован и не осведомлен; другой вел неправильный образ жизни; третий не имел хороших манер; правительство было неэффективным; методика обучения в школах и университете была бестолковой и так далее. Больше всего Видкуна раздражало собственное убеждение в том, что он мог бы исправить все эти недостатки, если бы люди спрашивали его советов и следовали им.
В этом раздражении Видкун проводил много времени, переписываясь с Нансеном и своими влиятельными друзьями из России и Лиги Наций. Его усилия, по-видимому, были успешны. Как-то он показал мне письмо от Нансена.
— Вот видишь, Нансен хочет, чтобы я вернулся в Россию и закончил незавершенную работу по оказанию помощи там. Его организация сменила название, но проблемы остались теми же. Мы скоро туда поедем.
— Когда? — спросила я.
— Этой весной, как можно раньше. Мне еще надо кое-что закончить здесь, в Генеральном штабе. Но ты лучше начинай упаковываться. Мы попытаемся сдать нашу квартиру, но если не найдем арендаторов, то просто закроем ее.
— И сколько же времени мы проведем в России, и где мы будем жить?
— По меньшей мере несколько месяцев. Мы будем снова в Харькове.
Харьков! Я была полна радости. До этого момента я не совсем осознавала, как хочу снова увидеть маму и своих друзей.
Это решение вернуться в Россию коснулось не только нас, но и Арни, младшего брата Видкуна, который следующей осенью намеревался эмигрировать в США, в конце концов поселившись в Бруклине, штат Нью-Йорк. Америка в то время казалась мне очень далекой страной. Я не подозревала, как много родственников из семьи Квислинга уже уехали в Америку и хорошо там устроились (помимо всего прочего, они владели одной из самых крупных клиник в США, в городе Мэдисон, Висконсин). Мысль о том, что Арни уедет так далеко, опечалила меня. Он мне очень нравился, потому что был дружелюбен, внимателен, весел и относился ко мне, как к младшей сестре. Несмотря на то, что был гораздо старше меня, он все же считался ребенком в семье. Видкун его обожал.
Было решено, что когда мы выедем из Норвегии, Арни поедет с нами до Берлина. Втроем мы обсуждали, как нам лучше упаковать вещи. Я увидела, что приобрела довольно много одежды и подумала, что, вероятно, должна взять с собой немного одежды для ребенка на всякий случай, поэтому сказала Видкуну, что мне понадобится сундук и по меньшей мере один или два чемодана. В итоге он решил, что мне не следует брать все свои вещи. Мне не нужна будет зимняя одежда, так как мы вернемся домой до следующей зимы. Пока что я могу взять его чемодан, который будет наполовину пуст. Он ничего не сказал о детской одежде, и я не говорила об этом, полагая, что этим можно заняться позже. Но все-таки я напомнила Видкуну, что будет еще холодно, когда мы приедем в Харьков, и он обещал, что в Берлине купит подходящее пальто и все, что будет необходимо.
В проигравшей войну Германии была катастрофическая депрессия и инфляция, поэтому цены в Берлине были значительно ниже норвежских. Хорошо помня о несчастьях в России, я не могла не сочувствовать немцам. Видкун и Арни, однако, часами изучали отчеты о текущих экономических условиях и ценах в Германии, обсуждая возможности для очень выгодных инвестиций для людей, имеющих стабильную иностранную валюту.
Арни, Видкун, я и наш еще не родившийся ребенок покинули Норвегию в конце февраля 1923 года. Я оставила практически все свои вещи в Осло и уехала почти с таким же багажом, с каким приехала туда.
Глава 14. РЕБЕНОК
Заметки Кристен Сивер
В то время как Александра и Квислинг находились в пути в Харьков, отношения между ARA и Башковичем ухудшились не только из-за конфликта в Екатеринославе той весной, но также из-за возрастающего недоверия лично к Башковичу (полномочный представитель вернулся после переговоров в Москве о выделении средств очень довольный собой). В мартовском докладе харьковского отделения ARA главному управлению ARA в Москве отмечалось, что Башкович стремится к ограничению деятельности ARA на Украине путем уменьшения финансирования, и что в Москве он преподнес совершенно иную картину происходящего, чем это было на самом деле в Харькове[76].
Квислинг должен был быть готов к различным неприятностям, особенно из-за нестабильности политической обстановки в стране, а также из-за значительного ухудшения здоровья Ленина после того, как он перенес инсульт, явившийся следствием покушения на его жизнь в 1918 году[77]. Кроме того, в конфиденциальном письме от 13 марта Нансен предупреждал своего сотрудника о том, что надо быть внимательным по отношению к спекулятивным действиям украинского Красного Креста и других украинских организаций. Ходили слухи, что они взаимодействовали с жульнической организацией, которая брала 29 долларов за доставку посылок на Украину. Нансен писал, что даже если это просто слухи, все же необходимо быть бдительным[78].
Несколько дней спустя господин Хартфорд, представитель Нансена при распределительном пункте питания в Саратове, находившемся под управлением европейских студентов, был отстранен от занимаемой должности после того, как принимал участие в будто бы политически мотивированных беспорядках[79]. И в 1922, и в 1923 году Башкович делал вид, что ему легче работать с различными европейскими отделами нансеновской организации, чем с американцами в ARA. Русские, по всей вероятности, с самого начала неохотно впускали в страну работников по оказанию помощи из таких мировых держав, как США. Хотя было очевидно, что большинство американцев рисковали жизнью и здоровьем, работая месяцами в полевых условиях только из гуманитарных и идеалистических побуждений, советские власти предполагали, что главное отделение ARA в Москве использовало эту работу как прикрытие для сбора разведывательной информации для своего правительства.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
