«Наконец-то ты вернулась, доченька моя, вернулась домой, но Бог знает, какой это дом сейчас. Все разрушено, все пропадает и повсюду кошмар. Что же я могу сделать, чтобы радушно принять тебя? У меня осталось только одно сокровище — ты, моя маленькая девочка. Теперь я неспособна ничего для тебя сделать и ко всему прочему случилось несчастье, разрушившее все мои приготовления». Затем она рассказала мне, что прогнившая рама застекленной крыши провалилась под тяжестью накопившегося мокрого снега. Все было покрыто битым стеклом и грязным тающим снегом, комната сразу же превратилась в холодильник. Мама очень волновалась, что я могу прийти в любой момент и застать ее в таком положении. Наконец ее друзья помогли ей поправить раму, и нашли для нее стекло. Работа была сделана неумелыми руками и из тех материалов, которые были под руками, так что потолок протекал и пропускал холодный воздух, но мама все-таки смогла вычистить комнату и натопить ее к моему приезду.
Когда я слушала рассказ моей несчастной матери, живущей в жалкой комнатенке, жалость и стыд охватили меня — стыд от того, что я кичилась своим беспечным существованием в упорядоченном западном мире. Я успела позабыть, какой жуткой была жизнь тех, кто остался в России. Я уже успела отвыкнуть от грязи, запущенности и беспорядка.
Я чувствовала себя совершенно беспомощной, сидя с мамой на кровати. Как я могла быть полезной для нее, если я даже не посмела попросить своего мужа пойти со мной навестить маму хотя бы из уважения ко мне, если не по какой-то другой причине? Я разрывалась на части между мамой и моей любовью к Видкуну. Но мои чувства к этому человеку, с которым я намеревалась прожить всю оставшуюся жизнь, препятствовали моему негативному отношению к нему.
Мама осведомилась о Видкуне. Я заверила ее, что он чувствует себя прекрасно, но слишком занят, чтобы прийти сегодня вечером. Чтобы избежать дальнейших вопросов о его отсутствии, я объяснила, насколько мой муж был занят, и мама была слишком деликатна, чтобы мучить меня расспросами. Мы знали друг друга слишком хорошо. Но я видела, что она полна сочувствия ко мне. На мгновение мы обменялись взглядами, и мама покачала головой.
«Мне жаль бедного человека. Он только приехал, а они уже загрузили его всей этой работой. Передай ему мой привет». Затем она изменила тему разговора.
Мой стыд и отчаяние усилились, когда я вспомнила, что единственным моим подарком для нее был плед, которым я пользовалась во время путешествия. И вновь мама поняла все без слов. Она взглянула на меня и сказала: «Не волнуйся обо мне, доченька. Я все вижу и понимаю. Будь хорошей и послушной женой. Твое счастье — это самое главное для меня. Я не хочу ничего другого. Положение здесь улучшается. При НЭПе можно заняться частной торговлей и другим предпринимательством. Самое тяжелое время голода миновало, и теперь появилось так много нуворишей, что можно зарабатывать себе на жизнь, работая на них. Я хожу домой к одним богатым людям и готовлю для них куличи — по какой-то причине они любят куличи круглый год. Им нравится моя выпечка, они платят за мою работу, и я там даже обедаю. У меня все хорошо, так что не волнуйся обо мне». Но ее попытки успокоить меня еще больше расстраивали меня.
Когда я вернулась домой, наша кухарка и горничная уже ушли. Видкуна тоже не было дома, и я решила, что он пошел на вечернюю прогулку. Он, очевидно, распаковал наш чемодан с постельными принадлежностями до того, как ушел, так как наши кровати, которые я попросила поставить в разных концах комнаты, пока я выздоравливала после аборта, уже были расстелены на ночь. Я начала раскладывать свои вещи в комод в нашей огромной спальне. Видкун вскоре вернулся после прогулки, как я и предполагала, но она прошла не совсем благополучно. Как только он вошел, начал ругать Россию и советские порядки.
«Черт знает, как они могут жить в таких условиях! Нет уличного освещения и вокруг кромешная тьма; тротуарные доски прогнили; снег не убран. Я наступил на гнилую доску, запорошенную снегом. Она поломалась, и я провалился по колено в ледяную воду! Удивительно, что я ногу не сломал».
Я полностью разделяла его возмущение. Даже я, привыкшая к таким условиям в России до отъезда за границу, была поражена увиденной по возращении грязью и запущенностью. У меня было мало причин для оптимизма, особенно потому, что все более частые сообщения об ухудшении здоровья Ленина беспокоили меня тем, что мы, возможно, скоро станем свидетелями еще одной борьбы за власть. Мне казалось, однако, что Видкун не разделял моих опасений. Сначала он выражал презрение и отвращение к существующим условиям в России, но вскоре его взгляды радикально изменились[81]. Он начал защищать новый порядок Ленина и возражал, когда я высказывала свое недовольство.
«Ты должна понять, что такой полный хаос — это результат того, что вся страна была перевернута вверх дном для того, чтобы избавиться от ненавистного старого образа жизни. Невозможно установить новую систему за один день. Это займет много времени, но это им в конце концов удастся, я уверяю тебя. Я убежден, что они установят замечательный новый порядок».
Глава 15. СНОВА ПЕРЕМЕНЫ И НОВЫЕ ВЕЯНЬЯ
Заметки Кирстен Сивер
Советские власти в Харькове держали Квислинга под постоянным наблюдением и, возможно, знали о его деятельности и личности даже больше, чем Александра. Кухарка и горничная, которых назначили к одиноко живущему Квислингу в 1922 году и которых навязали ему и Александре в 1923 году, не были усердными служащими. Однако они держали под постоянным надзором эту семью. Поэтому с того времени, как Александра и Квислинг вернулись в Харьков, Башкович был осведомлен о самых интимных деталях их семейной жизни. Это также стоить иметь в виду при чтении последующих глав.
Александра и Видкун, очевидно, знали, что кухарка и горничная следят за ними. Даже при этом можно предположить, что Квислинг не знал о степени усердия его прислуги в делах, совершенно далеких от ведения домашнего хозяйства. Л. Т., которая продолжала работать в пункте распределения посылок до августа 1923 года, сказала, что как только Александра с Квислингом вернулись в Харьков, кухарка, заламывая руки и со слезами на глазах, говорила всем, кто слушал ее, что это был ужасный брак: Капитан попросил постелить ему в гостиной!
Александра, рассказывая о своем аборте в Москве и о своей первой ночи после возвращения в Харьков, тоже упоминает это. Она заметила, что кровати, которые она попросила поставить в разных концах спальни, были уже застелены. Женщины обычно избегают интимной жизни, оправляясь после родов или аборта. Нет причин думать, что Квислинг не понимал этого, но ведь кухарка и другие люди в Харькове ничего не знали об аборте. Сплетники, включая работников в отделе посылок, безусловно, предполагали, что Квислинг страдал из-за отсутствия интимных отношений с женой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
