Читаем без скачивания Девять граммов пластита - Марианна Баконина

Родители перестали понимать дочь и махнули рукой. Пусть живет, как знает. То есть это они решили, что махнули на Риту рукой. Им не дано было уразуметь, что рукой-то на них махнула она – давно и навсегда. Давно – это еще в школе, когда Рита поняла, что делать можно все, что хочется. В случае чего прикроют. А делать ей по большому счету не хотелось ничего. Она росла равнодушной, скучающей и злой девочкой. И при этом до крайности самолюбивой и тщеславной.

Маленькая Рита равнодушно ходила в обязательную в их кругу музыкальную школу и на почти обязательные уроки тенниса, изводила домашнюю учительницу английского и отчаянно тосковала. Потом выросла и поняла, что выполнять родительскую обязательную программу ей невероятно скучно. И она стала жить по своей – произвольной. Рита всю жизнь пыталась себя хоть как-то развлечь. В школе она резвилась, задавая учителям «прямые вопросы»: «А правда, что Брежнев устроил переворот, чтобы сесть на место Хрущева?», «Почему комсомол называют передовым отрядом молодежи, если туда принимают всех, кому не лень?», «Отчего передовая советская промышленность не может освоить выпуск такой примитивной вещи, как джинсы?»

Рита не была диссиденткой. О правах человека, андеграунде, застое, геронтократах и Хельсинкской группе она даже не подозревала. Кое-что слышала от взрослых, а фрондерские вопросики, после которых учителя бледнели и начинали заикаться, были ей нужны просто для забавы.

В университете Рита держалась, как много повидавшая богемная девица. Вся богемная жизнь сводилась к бесконечным посиделкам на чьих-то квартирах или дачах, где пили портвейн или водку и покуривали план. Временами парочки удалялись в спальню или ванную, и никого не шокировало, если через час они удалялись туда опять, но уже в обновленном партнерском составе. В промежутках богема обсуждала качество привозных тряпок и недостатки иностранных сигарет.

От богемной жизни Рита тоже скучала, но ничего веселее придумать не могла и потому меняла компании, а не образ жизни. Она вертелась среди актеров, художников, банкиров и бандитов. Каждый раз ей казалось, что там, за углом, в другой квартире или в другой постели откроется чудесный новый мир. Но за свою взрослую жизнь она только два раза загоралась и забывала о скуке. Первый – когда вышла замуж по большой и страстной любви, и второй – когда эту любовь ей захотелось вернуть.

Замуж Рита выскочила в три дня и тайно, хотя ее избранника родители вполне могли одобрить. Но она не пожелала доставить им такое удовольствие. Жених не возражал, они скрытно расписались и уехали на медовый месяц в Таллинн, где стали жить на снятой квартире.

Ритин муж был аспирантом, приехавшим на стажировку из Москвы. Девушка увидела его в университетском коридоре. Он направлялся в библиотеку, а она как раз пришла устраиваться на работу по очередной отцовской рекомендации – в какой-то новоиспеченный институт менеджмента. Тот, кто не верит в любовь с первого взгляда, не поймет, что Рита почувствовала, поймав взгляд его серых глаз. Она и сама толком не поняла, только по телу пробежала дрожь. До потенциального места работы Рита не дошла, зато разузнала у библиотекарши, кто это пришел полистать толстенную подшивку математических журналов на английском языке.

Далее она действовала энергично и напористо. Рита вообще преображалась, когда у нее появлялся интерес к жизни, становилась изобретательной и коварной. За неделю она выяснила, как и чем живет объект ее внимания. Через две недели они познакомились. Три недели встречались, ходили в кино и на дискотеки. После одной дискотеки Рита и соблазнила удивившего ее своей робостью парня.

А через три дня они уже ехали на автобусе в Таллинн. Там все шло превосходно: узкие улочки, по которым так хорошо гулять, взявшись за руки; маленькие музейчики, в которых здорово целоваться; кафе, где подают вкусный кофе, вкусные пирожные и черный невкусный ликер «Вана Таллинн».

Потом они вернулись. Он что-то считал, просиживал дни и ночи у компьютера, а Рита начала скучать – отчаянно и бесповоротно. Ничего вроде бы не изменилось. Ее по-прежнему завораживали серые глаза мужа, ей нравилось гладить пепельно-русые волосы, нравилось его длинное и сильное тело. Но все равно было скучно.

Через месяц она сбежала. Не насовсем, а погулять. Встретила давнишнего приятеля, тот шел на вечеринку к общим знакомым, прихватил и Риту. Ей обрадовались, как долгожданной блудной дочери. И она зависла на неделю, шаталась из компании в компанию. А когда вернулась в общую с мужем квартиру, то никого там не нашла. Даже записки не было. Он исчез, испарился. И срок его ленинградской стажировки закончился. Рита не очень и сожалела. Какая разница – где и с кем скучать?

Она благополучно проболталась еще шесть лет, позабыв про штамп в паспорте. Денег у папы-банкира водилось все больше. И на непутевую дочку он их не жалел, да и о непутевости ее больше не думал. Новые времена, новые нравы. Понятие «тусовка» расправило плечи и укоренилось в общественном сознании. Теперь говорят не «плесень», а «золотая молодежь», не «тунеядка», а «светская дама». О наркотиках папа не думал. Он читал в газетах про экстази и амфетамин, но какое это может иметь отношение к реальной жизни?

Рита с новыми и старыми друзьями теперь ворчала, что делать нечего не только в Репино или Зеленогорске, но и в Ницце и Хургаде: тоска, пляж, всюду толстые немцы со своими шумными детьми. Оттянуться негде. Полиция свирепствует и взяток не берет. А ночные клубы – вылитая «Конюшня», только знакомых меньше.

Шмотки она покупала от Версаче или Кензо. Один раз ради эксперимента съездила к парикмахеру в Париж, заодно затарилась косметикой на всю оставшуюся жизнь. И все равно скучала.

Возможно, она долго еще томилась бы от безделья, но обстоятельства сложились так, что Рита вспомнила пропавшего супруга. И вдруг снова почувствовала вкус к жизни. У нее появилась цель – найти мужа. А цель для Риты всегда оправдывала средства.

Ребята, которые жили в мансарде над квартирой ее нового любовника, и должны были стать средством. Конечно, средством мог стать и сам любовник, но сначала боевички. Всему свое время. Первым делом их надо приручить.

Рита покопалась в плотно заставленном бутылками баре, смешала себе джин с тоником и прыгнула на обтянутый белым мехом диван. Надо только придумать, как объяснить свое поведение хозяину квартиры. Он строго-настрого запретил подходить к прямому телефону. И вообще, посоветовал забыть о существовании мансарды. До вечера время есть, раньше одиннадцати он не вернется…

СУЕТА СУЕТ И ВСЯЧЕСКАЯ СУЕТА

Когда Лизавета появилась в студии – это произошло позже, чем обычно, – на столе ведущего трезвонили сразу три телефона, все реально действующие. Городской пиликал по-японски – нежно и мелодично, местный звенел жизнерадостно, с оптимистическими переливами, и низко, на одной ноте, гудел аппарат прямой связи с режиссерской аппаратной.

Лизавета нажала на клавишу компьютера, вместо флегматичных вуалехвостов на экране появился список программ. Она запустила программу «Информационные агентства» и только потом взяла трубку, одну из трех – прямой связи с аппаратной. Вообще говоря, соблазн проигнорировать все звонки был очень велик. Времени до выпуска оставалось немного. Только-только прочитать сообщения агентств и написать связные комментарии. К тому же Лизавета знала, что на самом деле времени еще меньше, чем по часам. Наверняка Борюсик выдернет ее по поводу медицинского сюжета, а это минус верные тридцать минут. Однако трезвон стоял неумолчный, а Лизавете не очень-то хотелось работать под аккомпанемент сводного телефонного оркестра.

Отвечать она решила последовательно. Может, кто и отвалится. Важнее всего режиссер, потому что это наверняка про выпуск. Лизавета была права: звонил режиссер с самым обыденным вопросом:

– У нас верстка не меняется? Лана говорила, что может слететь сюжет Савельева…

– Нет, все пока по-прежнему. Он сейчас монтируется.

– Тогда мы начинаем собирать.

«Петербургские новости» работали по старой, некомпьютерной технологии. Все идущие в эфир репортажи сгоняли, по возможности, на одну эфирную кассету, и уже с нее они шли в эфир. В экстренных случаях можно было запустить только что привезенный материал, что называется, с колес, но с других магнитофонов. Один стоял внизу, в студии, другие были отделены от режиссера, который командует «мотор», звуконепроницаемой стенкой. Таким образом, если в работе участвовало несколько магнитофонов, то с монтажером приходилось связываться по телефону или по селектору. Это потерянные секунды. И вообще, чем больше людей задействовано, тем выше вероятность накладок. Один секундочку подумает, другой на три секунды замешкается, третий чихнет не вовремя, в результате ведущий сидит с умным лицом в кадре и ждет, когда пустят видео. Или того хуже, напутают с тайм-кодом, и тогда вместо сюжета о лесных пожарах выскакивает материал о гололедице. Потом ведущему приходится объяснять телезрителям: «По техническим причинам вы увидели тюрьму в Мексике, а не банкет в Букингемском дворце, но зато сейчас все-таки пойдет сюжет про банкет». А в режиссерской в это время кричат и судорожно мотают кассету, ищут злополучный банкет. Поэтому режиссеры предпочитают ходить в эфир с уже собранными выпусками и любят, когда все сюжеты готовы заранее – лучше всего, если утром, в крайнем случае днем.