Яровой улыбнулся и спросил:
— Значит, вы осуждаете убийство, как таковое?
— Любое: хоть зэка, хоть вольного, — выдавил «президент». — Наше оружие — отмычка, а совесть — честь воровская.
— Ну так дай те правдивые показания, Степан! Вы этим только лишний раз докажете всей зоне и администрации лагеря, что ваши убеждения не расходятся с поступками. Ведь нужно быть последовательным до конца. А иначе вам не только администрация, а и вся юна верить перестанет. Верно, Виктор Федорович?
Гот кивнул утвердительно и сказал:
— Нельзя, Степан, между двух стульев сидеть. И нынешнее — это испытание тебе. Либо наши отношения прежними останутся, либо… мозги ты мне пудрил. Обвел вокруг пальца, что называется. И в нашем тихом болоте все еще черти водятся. Если так, я сам рапорт об уходе подам. Не хочу тебя подозревать в организации убийства, либо и укрывательстве. Верил я тебе так, что разочарования не перенесу…
— Ладно, — трудно вздохнул Степан, — так и объявлю зоне: настоящий вор не поставит интересы всех наших зэков ниже жизни какого-то «суки». А потому от имени фартовых зоны вывожу того чмыря-мокрушника за глаза из закона, если он в нем был. И мы на нее хрен положили. И век ему свободы не видать, ежели лягаши его понят. Пишите ксиву, гражданин следователь.
— Молодец, Степа, и не мучайся. Ведь не грех на душу берешь, совесть очистишь, — повеселел Виктор Федорович.
Яровой как бы машинально повернул фото Скальпа так, что "президент» увидел надпись, сделанную «коллегой» из Магаданского лагеря.
— Так это же для меня написано! — не смог скрыть удивления Степан.
— Да. Хотя я и не просил об этом магаданского «президента», — подтвердил Яровой, поймав на себе одобрительный взгляд начальника.
— Ну, этот зря не присоветует, — повеселел и Степан. — Ну хорошо, что мы тут сами все обговорили. — Пиши! — и, облокотившись на стол, так что он затрещал всеми своими ребрами, «президент» заговорил вдруг медленно, тяжело, веско, как человек, знающий цену себе и каждому слову своему: — Скальп до меня уже отсидел здесь червонец! Падла он был редкая.
— Постойте, давайте по порядку, — попросил Яровой.
— Можно и так.
— Имя Скальпа?
— Имя! Какое это, прости меня, господи, имя! Оно у него хуже клички! Авангард его звали! Туды его мать! Люди путевых собак и то лучше называли. Отец его так нарек. Видать, по пьянке. А фамилия этого Авангарда была Евдокимов. Сукин выкидыш, а не мужик! Не знаю, как он до меня тут был. А я его, что ни день, учил разуму…
— С кем он тут был близок? — спросил Яровой.
— Нет, педерастом навроде не был, — отрицательно покачал головой Степан.
— Я не о том.
— А что? Друзья у него были? Кенты?
— Так он же не фартовый! — удивился вопросу «президент». И добавил. — А у интеллигентов кентов не бывает. Они же все сплошь крохоборы.
— А у работяг? Он и у них жил! Неужели и там ни с кем не был дружен? — спросил начальник лагеря.
— Так они всплошную дерьмо. Не то чтоб пайкой с кем поделиться — друг у друга изо рта вырвать норовили.
— Продолжайте о Евдокимове, — взглядом попросил Яровой начальника лагеря не вмешиваться в допрос, — где совершил преступления?
— Как же, тоже знаю. Он в Минске жил. Там и засыпался. Связался он с молодчиками. Не фартовыми, нет. Это другая «малина» была. Вабная. Хмыри эти вдовушек с кубышками накалывали. Какие без родственников и близких пооставались. Сначала свадьба— честь честью. А потом чуть прихворает баба, муж новоявленный «скорую помощь» вызывает. Ночью. Когда на дежурстве «Скальп». Ну, машин тогда не хватало. Врачей тоже. А тут Скальп. Я, мол, и пешочком пройдусь. Чем больному ждать несколько часов, я наведаю. А там, «на скорой» и рады. Дуй, мол. Тот приедет— хлоп бабе укол, та дуба врежет. Хмырю наследство, дом там и прочее. А Скальпу — гонорар. И все шито-крыто. На «скорой» не интересуются. Оказал помощь, нет жалоб и ладно. Вскрытия никто не требует. Соседи — не петрят. Мол, приходил же врач с радикюльчиком! Чего же еще? Скальп трех баб-бедолаг прикнокал. То ли дрянью какой, то ли кубиком воздуха в вену, не знаю. А на четвертой вдове сгорел. Мужик при той бабе слабонервный оказался. Вышел с дому, покуда Скальп свой шприц готовил. А этот фрайер-Скальп на кулончик золотой глаз поставил и на перстень. Сдернул с мертвячки и ходу. Расчет с хмырями у него опосля делался. Ну, вдовец вернулся — дело сделано. А кулончик и перстень уплыли. Он за Скальпом. Догнал, ну и, ясное дело, ведь не фартовый — хипеж поднял. Скальп озверел, вынул скальпель и к горлу поимщика кинулся. А тут мусора на них напоролись. Загребли. Все и всплыло. Кроме перстня того. С камушком. Проглотил его Скальп. Упрятал в кишке. Да так потом и заглатывал, покуда в зону не пронес. Он и тут с ним не расставался.
— Семья у него была?
— Нет. Только мать в Ереване жила. Письма ему, посылки присылала. А потом перестала. Скальп говорил, что померла. Перед самым своим освобождением говорил.
— Адрес знаете!
— Нет. И никто в зоне не знает. Она обратного адреса не ставила. Так ее, думаю, Скальп научил.
— А не говорил, почему в Минске, а не в Ереване работал?
— Сказывал, мол, там фельдшеру легче устроиться было. Он и Ереване только родился…
— А не говорил, куда после лагеря поедет? — спросил Яровой.
— Нет, все думал…
— А «мушку» кто ему ставил?
— Работяги.
— За что?
— Засекли. Бондарь выдал. Сам того не знал. Они и пометили. А потом выперли из барака.
— А где он жил?
— А тут, неподалеку от собачатника. В старой бане. Мыться в ней нельзя было. Так Бондарев в ней «сук» поселил. Всех. Там их двенадцать штук было. Грызлись каждый божий день. Друг другу рожи квасили. И всякая считала себя выше другой. Никто дневалить не хотел, «параша» через край переливала. Бывало, приду, отметелю всех — с неделю порядок держат, а потом снова все как было, — вздохнул «президент».
— Скажите, а он отсюда без долгов вышел? — спросил Яровой.
— Игры на деньги я запретил сразу, как только сюда пришел. За ослушание вешал на перекладине. За задницу. На целый час. Весь тот час игравшего секли все, кому не лень. С год так продолжалось. Потом щучил. Сейчас лишь новички иногда рискуют. Действую, как и прежде.
— А на чифире не мог задолжать?
— Упаси бог! Этих я своими руками, самолично наказываю! — ответил «президент».
— Виктор Федорович рассмеялся и, обратившись к Яровому, сказал:
— Извините, это не по допросу. Я в такие дела, говоря честно, н вмешиваюсь. Пусть сами разбираются и наказывают. Здесь он справедливы. И знают, что перенесли от картежников и чифиристовбольше, чем мы и предположить сможем.
— Скальп поначалу было тоже артачиться начал, — продолжал «президент». — Как же! Наколки более старые имел. И срок. Ну и кайфовал. Где и что перепадет. Припутал я его и на чифире. Сидит он над банкой, вылупив глаза. И хихикает. Как педераст. И мне, как «президенту», никакого уважения! С ним еще двое. Такие же. Схватил я их, выставил сверхурочно на морозе четыре часа работать. Быстро всех отучил. А то они мне из-за этого чифиря что ни ночь резню начинали. Скольких кентов покалечили! Да каких! Кулаки не помогали. Голодом их тоже не отучили. Это была последняя мера. На мороз! Вкалывать. И помогло. Не только их— своих фартовых, так же отучил. Все на первом моем году кайфовать бросили. Не мог и этот продолжать. Даже втихаря. Выдали бы. У меня за «суками» свои досмотрщики имелись. Чуть что — сказали бы!
— Значит, среди доносчиков у него тоже не могло быть друзей? — спросил Яровой.
— Да ну! Они друг друга даже без «понта» сыпали. Какие уж там кенты. Бывало, спарятся две «суки», остальные от зависти, что эти общий язык нашли, с кулаками на них лезут. Шум, крик поднимут. Словно не задницу, а мешок с деньгами не поделили. Противно вспомнить.
— А врагов у него много было.
