Читаем без скачивания Утро без рассвета. Камчатка - Эльмира Нетесова

— Значит, среди доносчиков у него тоже не могло быть друзей? — спросил Яровой.

— Да ну! Они друг друга даже без «понта» сыпали. Какие уж там кенты. Бывало, спарятся две «суки», остальные от зависти, что эти общий язык нашли, с кулаками на них лезут. Шум, крик поднимут. Словно не задницу, а мешок с деньгами не поделили. Противно вспомнить.

— А врагов у него много было.

— Этого добра хватало. Не только у него! У всех. Таким всяк похвастаться может. А «суки» — особо. На них все злы были. И они на всех. Такая порода. Что поделаешь, — отвернулся «президент».

— А особо ярых врагов его знаете?

— У нас иных не бывает. Если враг, то до смерти. А, значит, не по мелочам.

— Кто из освободившихся был его врагом и по какой причине? — продолжал Яровой.

— Таких много. Разве всех вспомнишь?

— А вы постарайтесь, — настаивал Яровой. — Уточню: из тех, кто был бы способен, по вашему мнению, свести с ним свои счеты.

— Хватало и таких, — нагнул голову Степан.

— Я слушаю, — посуровел Яровой.

— Сидел здесь один. Оглобля его звали. Известный, уважаемый вор. Раньше Скальпа на год вышел. Так вот этот Авангард его что ни день допекал. Поначалу обкрадывал. Барахло. У того оно было. И харчи. С воли присылали. Так эта лярва клопом присосался. То теплое белье стянет, то шарф. Ну, Оглобля найдет. Поколотит его. А тот вскоре снова за свое. Оглобля его калекой пригрозил оставить. И однажды в руднике словно нечаянно задел Скальпа полной тачкой. Тот чуть богу душу не отдал. Ан оклемался и зло затаил. Стал скрытно Оглобле пакостить. Изводить. А все потому, что тот и здесь, в лагере, человеком был. И уважением пользовался у всех зэков. За характер, за силу свою. За ум и хватку цепкую. Так нот этот Скальп стал «сучить» на Оглоблю поначалу «бугру» барака. За каждый промах. И оговаривал нередко. Потом подлог ему устроил. Да так ловко, что все поверили и Оглоблю из закона вывели в «сявки». На целый год. Потом разоблачили Скальпа. Всю ночь Оглобля его валенком бил. Но тот гад живучим оказался. Через три дня словно ничего и не было. И все-таки под самое освобождение Оглобли сумел спереть все его сбережения и спрятать. Да так, что как ни искали, не нашли ничего. Так и уехал человек без гроша в кармане. Все мы знали, чьих рук это дело. А доказать не могли… — крутнул головою «президент».

— А Оглобля откуда родом? — спросил Яровой.

— Сибиряк.

— Из какого города?

— Иркутский.

— Значит, он мог? — встрял Виктор Федорович..

— Нет. Я от него письма регулярно получаю. И посылки. Он в деревне живет нынче. И никуда после освобождения не уезжал. Ни на какие «гастроли». И «на дела» не ходит. Возраст не тот. Если бы он Скальпа пришил, то уж я-то знал бы.

— Он способен был пойти поперек вашей воли? — продолжал допрос Яровой.

— Нет! — вздохнул «президент».

— Тогда поставлю вопрос иначе: кто мог нарушить любой «президентский» запрет?

«Президент» нахмурился. Долго вспоминал. Смотрел в пол. Потом поднял тяжелую голову. Заговорил.

— И это нелегко.

— Что именно? — спросил Яровой.

— Не на одного легло мое подозрение.

— А на кого?

— На пятерых враз!

— Не многовато ли? — удивился Яровой.

— Нет! Не много! Но любой из этих мог!

— И слово твое нарушить? Твой запрет? — не сдержался Виктор Федорович.

«Президент» опустил голову. Сознался тяжело. Через силу. Словно только самому себе:

— И это могли. Эти все могли! Но я при них не был еще «президентом». Это не мои зэки…

— Кто же они?

— Один был Дракон.

— Ну и кличка! — покачал головой начальник лагеря.

— Кем он был? — спросил Яровой.

— Вор. Вор в «законе». Наш. Свой кент.

— Из-за чего не поладили они с Евдокимовым?

— Дракона Бондарев на кухню определил. Хлеборезом. На почетную должность. Все кенты с Драконом считались. А этот нет. Все бузу затевал. «Сук», интеллигентов, работяг против Дракона подбивала эта поганка. Навроде тот всех на пайках обжимает в пользу фартовых. А это грехом считалось большим. Ну и добился все-таки своего. Дракона в заварухе слепым оставили на один глаз. Пообещал при освобождении Скальпу сразу оба глаза выбить за свой один. Или вовсе голову скрутить, как цыпленку. А Дракон это мог. Отчаянный мужик. Злой. Обиды не забывает. До смерти будет помнить. Не умрет, пока не отомстит. А насчет Скальпа поклялся, что только после него в могилу ляжет. А я его слова знаю. Его ничто не остановит. Лихой мужик. С характером.

— Дракон когда освободился? — спросил Яровой.

— Его на Камчатку сослали.

— А сам откуда?

— Брянский волк, — рассмеялся «президент».

— Он вам пишет?

— Нет. Ни мне и никому.

— Архивы на него есть? — спросил Яровой начальника лагеря.

— Да, — ответил тот.

— А еще кто?

— Четверо еще есть.

— Расскажите, — попросил Яровой.

— Был еще Медуза. Тоже вор. В «законе». Его Скальп Бондареву заложил.

— За что?

— За общак. Тот налог, дань брал с интеллигентов и работяг. Для своих кентов. Те не хотели платить. Естественно, не всегда мирно обходилось. Бывали драки. Этот хлюст пронюхал, где Медуза прячет общак, и выдал Бондарю. Тот нагрянул с обыском. Забрал «банк». Весь до копейки. Тогда на Скальпа никто не подумал. А Медузу чуть не пришили за ротозейство. Лишь потом мои люди сказали, кто был в этом виноват. Медуза на ноже поклялся отомстить Скальпу. Живым или мертвым, на куски порвать за подлость.

— На него архивы есть? — обратился Яровой к Виктору Федоровичу.

— Имеются.

— Он на свободе?

— Кто его знает. Их всех пятерых Бондарев на Камчатку отправил, чтобы Скальпа от расправы уберечь.

— Третий кто? — повернулся Яровой к «президенту».

— Третий — Муха.

— А с ним какие разногласия у Скальпа были? — спросил Яровой.

— Это самые страшные враги. Здесь не стукачество причиной, здесь — хуже. Муха, как известный «душегуб», был первым претендентом на шкуру Скальпа…

«Президент» глянул на Ярового, на исписанные листы протокола допроса и, будто испугавшись, что так много наговорил, замолчал.

— Так что Муха? — напомнил Яровой. «Президент» махнул рукой. Дескать, теперь уже терять нечего, заговорил:

— Муха был «бугром» у «душегубов». Редкий специалист. Сами понимаете, много лет он отсидел здесь. А все ж мужик! Натура свое берет. Природу не обманешь. Ну и завел он себе напарника. Тот нетронутым был. И ни с кем, кроме Мухи, никаких дел не имел. А этот гнус и тут подгадил. Усек, что Муха с напарником за барак ушли, ну и нажужжал «душегубам» — навроде у мухиного дружка сифилис. Значит, «бугор» тоже заразный. Ему, паскуде, поверили, не столько как зэку, как фельдшеру в прошлом. Кинулись за барак. Поймали напарников и обоих покалечили. Муху оставили не мужиком, а тому все порвали. Еле выжил. А все из страха, чтобы заразы в бараке промеж зэков не было. Так вот Муха тоже сказал, что из-за кого лишился он своего мужичьего достоинства, у того своими руками все на свете вырвет живьем. И этого тоже никакой запрет не мог сдержать, — опустил голову «президент».

— Архивы и на этого есть, — вставил начальник лагеря.

— Следующий кто? — поскрипывал пером Яровой.

— Четвертый был не менее зол на Скальпа, чем все остальные, — поморщился «президент», вспомнив что-то неприглядное.

— Расскажите, — глянул Яровой на «президента». Тот помолчал немного:

— Долгая эта история. И черная, — сказал он, отвернувшись к окну.

— А мы не торопимся, — сказал начальник лагеря.

Степан начал издалека:

— Я этого человека мало знаю. При мне он недолго здесь был. Но о жизни его я наслышан. От кентов. И от тех, кто знал его с самого начала. Удачливым он был в «деле». Свой. Фартовый. И кличка у пего Клещ имелась. Вором «в законе» он был. В Одессе его взяли. В «Черной кошке» работал. Узнает, что у кого-то «кубышка» имеется, все равно заберет. Смелый был мужик. И рисковый. Никого не боялся. Его боялись. Даже известные «душегубы». Умел он всех в руках держать. И своих, и чужих. Несколько лет за ним «мусора» охотились. Да все без «понту». Но была у него одна слабость. Любил, лярва, баб и девок молоденьких. На них удачу свою транжирил без меры и счета. Сколько их у него перебывало — не счесть. Наверное, волос на голове у Клеща меньше было, чем бабьего пола через его руки прошло. Но на одной засыпался. Бабы в нашем деле — одна помеха. Он-то для баловства с ними, а эта дура, как на грех, влюбилась в него. А он и имя ее позабыл, как только за дверь вышел. Она, видать, со злости, выдала Клеща. Взяли его лягавые. Осудили. Сюда под усиленным конвоем привезли. В барак к фартовым поселили. К уважаемым кентам. Равным по рангу. Ну, Клещ зажил, как рыба в воде. Среди своих плохо не будет.