Читаем без скачивания Вечерний день - Михаил Климман

Владимир Павлович начал быстро царапать на листе бумаги, но все, что должно про­изойти, видимо, уже произошло и дальнейшее никого не интересовало. Процессия удали­лась в дверь, Леонид занял свое место, а его ботинки - свое.

Платонов посмотрел вслед процессии, потом на своего цербера. Тот, как оказалось, был аккуратистом, на табуретке, чтобы не запачкать ее, была постелена газетка. Владимир Павлович постучал рукой по спинке кровати, привлекая внимание Леонида.

Он поднял голову, и Платонов протянул ему только что нацарапанную записку. Цербер прочел ее и задумался. Видимо, никаких инструкций у него на эту тему не было и ничего в самой просьбе не показалось ему незаконным. Он встал, снял с табуретки газету и протянул Владимиру Павловичу.

На первой же странице Платонов увидел свое лицо и прочел огромный заголовок: «Последняя сенсация года. Тигр вступился за страну. Скромный цирковой гардеробщик находит документы, подтверждающие добровольное присоединение Чечни к России. Ноч­ная перестрелка в цирке.»

И Владимир Павлович вспомнил все, до момента смерти тигра.

Глава 43

Три последующих дня были, возможно, одними из лучших в жизни Платонова. И не потому, что к нему постоянно шли посетители и говорили красивые слова. И не потому, что приходилось отбиваться от корреспондентов газет и тележурналистов. И даже не потому, что дважды приходила Анастасия и сидела у него по часу.

Счастье было в том, что он мог молчать официально и никого не обижая. Когда-то лет тридцать назад Платонов, до этого почти всю сознательную жизнь носивший бороду, по просьбе Наташи сбрил ее. Каково же было изумление Владимира Павловича, когда все перестали узнавать его на улице.

Он просто оказался в ситуации свободного выбора круга своего общения. Вот тот ста­рый знакомый смертельно надоел своей болтовней, поэтому можно пройти мимо, с ним не здороваясь. А этот - просто отвратительный тип, от которого, правда, в торговле Платонова довольно много зависит, и поэтому Владимир Павлович вынужден с ним раскланиваться. А сейчас можно пройти с независимым видом.

Лафа продолжалась недолго - примерно через неделю все привыкли к такому Плато­нову, и надо было опять общаться уже не по выбору, а по обязанности.

Примерно то же самое происходило с ним и сейчас, с той только разницей, что он теперь был еще и больным человеком, покой которого был призван охранять не только огромный Леонид, но и такой же Шурик. Кроме того, Владимир Павлович ныне занимал не очень ясное ему место в совсем непонятной иерархии, и ему полагались различные льготы: по его письменной просьбе Шурик вышвырнул из палаты особо настырного корреспон­дента.

Когда пришли телевизионщики, Платонов сделал вид, что спит, Леонид стойко стоял на страже, и те, сняв издалека картинку - «Герой ест кашу», - удалились, кляня этого «Героя» на чем свет стоит.

Из старых знакомых заходил еще Болтун, но как только Владимир Павлович написал ему вопрос: «Кому ты рассказывал о моей шкатулке?», сделал вид, что не смог разобраться в почерке, и быстренько убрался восвояси.

Платонов ждал визита Николая Николаевича, даже написал записку, чтобы тому позво­нили, но «депутат и председатель, заместитель и директор, главный эксперт и прочая.» никаких признаков жизни не подавал.

Вместо него появился неожиданный посетитель - «сын». Он пришел с опущенными плечами, как побитая собака, но прощения не просил, рассказывал, что за это время сгонял домой, поделился со своими домашними радостью, какой у них замечательный «отец, све­кор и дед». Машенька слушала новость напряженно, потом устроила отцу допрос с пристра­стием: какой он - «дед»? Как выглядит? Понимает ли что-нибудь в финансах и юриспруден­ции?

Сергей, по его словам, даже начал расстраиваться из-за такого прагматичного подхода, но когда последним вопросом дочери оказался: «А ты точно уверен, что я не буду в тягость старому человеку со своими глупостями?» - успокоился и обмяк.

- Она очень хорошая девочка, - гордо сказал он, - ты не смотри, что лицом и фигурой не очень вышла.

Платонов «сына» гнать не стал, раздражение и обида у него прошли, к тому же пока он лежал в одиночестве - молчаливые Церберы в расчет не шли, - в голове у него сформу­лировался целый ряд вопросов, которые надо было бы задать, и Сергей оказался одним из тех, кому часть этих вопросов была адресована. Надо было только встать и заговорить по- человечески, но это пока приходилось отложить «на потом».

Полковник Загода, который врачом был никаким, потому что ни разу Владимира Павловича не осматривал (осматривал его по утрам маленький якут или казах в круглых очках), но с рассказом о его улучшающемся здоровье всегда являлся сам, просил еще несколько дней помолчать. А Платонов этой просьбе как раз обрадовался и возражать не стал.

Никто о событиях той ночи в цирке ему не рассказывал, на все расспросы окружающие делали вид, что не «слышат» вопроса или вообще не понимают, о чем спрашивает «герой». А то, что он смог прочесть в газетах, было настолько противоречиво и нереально, что никаких других ощущений, кроме восторга от фантазии, сочинявших эту белиберду, не вызывало.

Например, один журналист написал, что Владимир Павлович давно дружил с этим тигром, приносил ему еду, и именно за этим занятием их и застукали чеченские боевики. Второй намарал, что тигра никакого не было, речь может идти только о человеке по фамилии Титров, бойце ОМОНа, который был тяжело ранен во время перестрелки в цирке.

«Ага, - подумал Платонов, - значит, была перестрелка между милицией и, наверное, моими „друзьями" во главе с Махмудом. Интересно только откуда там взялся ОМОН?»

Третий журналист вообще договорился до того, что Владимир Павлович верхом на тигре выбрался из здания цирка, когда его атаковали сто пятьдесят боевиков из отряда поле­вого командира Марилова. Не дожидаясь подлета авиации и прибытия танков, Платонов отбросил газеты.

Была в этой истории еще одна загадка, которую Владимир Павлович никак не мог раз­гадать. Почему все с ним так носятся? Мало ли сегодня реально мужественных и сильных людей, сделавших что-то важное для страны? Но о них никто или почти никто не слышал. Почему же с ним ведут себя так?

Его недоумение легко разрешила Анастасия, когда появилась в палате в первый раз:

Просто вашим делом интересуются на самом верху. - Она говорила вполголоса и на последней фразе подняла глаза к потолку. - По-моему, из вас хотят сделать символ нации или что-то в этом роде.

Она энергично расставляла на тумбочке у постели принесенные гостинцы - пирожки с капустой, салат со сметаной и тот сыр, который они пробовали вместе несколько дней назад, и рассказывала последние новости.

А мне роль дали, большую в многосерийном фильме. Разговор шел давно, но вот только три дня назад утвердили.

«Хорошая?» - написал Платонов.

Очень, - она даже отвлеклась от продуктов и мечтательно посмотрела на Владимира Павловича, - большая, много событий, песню дивную ребята написали для меня.

«Поздравляю. А откуда вы узнали, что я здесь?»

Сергей сказал, - она закончила сервировку: даже небольшой елочке с крохотным Дедом Морозом нашлось место, - он же объяснил еще, как с вами общаться - читать, что вы написали, а потом отвечать. Выпьем? Я у врачей спрашивала, вам шампанского нельзя, поэтому вот тут немного вина сухого очень хорошего, французского. Вы любите француз­ские вина?

«Наверное.» - написал Платонов.

Потом долго водил ручкой по бумаге, протянул листок ей:

Пускай дыханье ветерка Шевелит травою, Свирель поет издалека, Светло и тихо облака Плывут надо мною!..

Это вы сами написали? - спросила она. «Это Федор Иванович».

Какой Федор Ива. - но тут Анастасия догадалась, нахмурилась, потом рассмея­лась, - ладно, один-один. С Новым годом!

Они выпили.

Вы мне потом расскажете, - она заговорщицки подмигнула Владимиру Павловичу, - как это все произошло? Я же, вы должны помнить, я вам говорила, ужасно любопытная.

«А вы мне, - написал Платонов. - В этой истории для меня вопросов больше, чем ответов».

Да ну вас, - она протянула ему пирожок. - А вы, оказывается, большой специалист по всякой старине. Можете мне помочь?

«А что требуется?»

Вот, - она достала из сумочки кошелек, из кошелька коробочку, из коробочки неболь­шой предмет, завернутый в бумагу. - Можно сделать из этого нормальный медальон? Вынуть портрет и приделать колечко?

Платонов развернул бумагу: в руках у него оказался серебряный медальон затейливой работы, явно конца восемнадцатого - начала девятнадцатого века. Ушко у него было отло­мано. Он ободряюще кивнул Анастасии, мол, победим, не вопрос, и открыл створку. На него с портрета смотрело очень знакомое лицо. «Павел Первый...» - сообразил он.