часа утра 6 ноября столица советской Украины была очищена от фашистов. А на второй день над освобожденным городом звучала опубликованная в нашей газете песня на слова Александра Безыменского:
Грохочут снаряды и мины лютуют,
Охвачен огнем горизонт.
Но четко и гордо стране рапортует
Наш Первый Украинский фронт.
Разбиты ударом оковы тугие,
Фанфары победы гремят!
Родимый наш Киев! Наш солнечный Киев
Сегодня атакою взят!
Свободна столица родной Украины.
Фашистские орды бегут!
И слушает Киев с днепровской вершины
Страны громогласный салют.
Ведя наступленье, мы вышли за Киев,
И новый открыт горизонт.
И движет все дальше полки боевые
Наш Первый Украинский фронт.
Освободив Киев, советские войска продолжали решительное и безостановочное наступление. Они устремились к Житомиру, Виннице, к нашей западной границе. Солдаты шли к полному освобождению советской земли от фашистского ига.
* * *
В тенистом парке, где любят отдыхать киевляне, среди зеленых дубрав, на высоком берегу Славутича высится памятник человеку, чьей кровью обагрена украинская земля. На памятнике начертано: «Герою Советского Союза генералу Ватутину от украинского народа». Фигура выдающегося советского полководца высечена из блока серого гранита. Памятник окружен розарием, и у его подножия, выложенного из плит лабрадорита и украшенного мозаикой, всегда живые цветы. Слева и справа от памятника — могилы воинов-героев, погибших в боях за свободу и независимость нашей Родины.
В ноябре 1958 года в ознаменование 15-летия освобождения Киева от немецко-фашистских захватчиков в районе села Новые Петровцы, там, где в 1943 году размещался командно-наблюдательный пункт штаба 1-го Украинского фронта, был открыт для посещений памятник — музей освобождения Киева. Его монументально-архитектурная композиция увенчана статуей воина с автоматом в руках, устремленного вперед, на запад, и олицетворяющего собой победную поступь Советской Армии в боях за честь и свободу нашей многонациональной социалистической Отчизны.
Около тридцати лет прошло с тех пор, как отгремела ожесточенная битва на Днепре. После Сталинграда и Курска форсирование Днепра и освобождение столицы Украины является выдающейся победой Советских Вооруженных Сил во второй мировой войне. Благодарные киевляне, вся Украина, весь наш народ свято чтут память о бесстрашных воинах Советской Армии, освободивших украинскую столицу от немецко-фашистских оккупантов. На живописных холмах по-над Днепром открыт большой парк Вечной славы, и на могиле неизвестного солдата воздвигнут памятник участникам Великой Отечественной войны. У двадцатишестиметрового гранитного обелиска в центре бронзового венка горит вечный огонь. Он будет гореть всегда, во все времена. И, подобно этому огню, никогда не погаснет память о тех, кто отдал свои жизни ради Отчизны, ради счастья грядущих поколений. Они завещали живущим быть бдительными на земле. Смертью заслужив право требовать это, они погибли, чтобы жили мы, чтобы вечно жила наша великая Родина-мать.
НЕУЛОВИМЫЕ
«КАЗАКИ-РАЗБОЙНИКИ»
Третий день осенний воздух и подмороженную воронежскую землю рвали снаряды. Пятна осенних листьев под сапогами и пятна крови почти не отличались друг от друга. А высота еще была не наша.
Такая живописная в мирное время, сейчас эта высота стала смертоносной: противник властвовал над немалым пространством. Мы были как бы обнажены и взяты на прицел. И горько становилось Виктору Колесову оттого, что он, именно он, комсомолец Колесов, не мог ничего придумать. Не раз, не два находил он выход там, где все становились в тупик, не раз побеждал тогда, когда его считали уже погибшим. Но в этот раз, перед этой высотой…
В минуту затишья он развернул армейскую газету. И зябко стало от прочитанных строк:
«В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои… После сильной артиллерийской и минометной подготовки противник силами пехоты и танков вновь атаковал наши позиции в районе заводов…»
Взгляд впился в вечернее сообщение Совинформбюро от 26 октября 1942 года:
«В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки танков и пехоты противника».
Ага, отбивали! Отбивали! И, как бы ободряя читающего скупыми строками, газета писала:
«В районе Воронежа, на западном берегу Дона, бойцы подразделения лейтенанта Каныгина ворвались в окопы противника и закрепились в них».
Ну да! Ну, конечно, ворвались! Это Клим Каныгин. Вместе они кончали школу лейтенантов. И закрепились! Они смогли! А мы?..
Он прочитал о боях в Африке… И опять на него дохнуло неотвратимой грозой войны, охватившей мир.
Мировая война!
И от того, как он, Виктор Колесов, будет сражаться на своем участке, зависит исход этой мировой войны…
Ночами, когда на минуту стихала вражеская артиллерия, проступали иные звуки: сурово гудел северо-восточный ветер в ближней роще. Казалось, и роща осуждала Виктора за медлительность.
Вчера Виктор поразился: в канаве увидел цветок колокольчик. Живой лежал он и цвел, хотя его почти засыпала листва. Прозрачное бледно-фиолетовое пламя выбивалось из-под палых листьев клена и ясеня…
И сейчас из-под листвы отгоревших раздумий, из-под завала огорчений и тревог, подобно колокольчику, проступало еще неосознанное ощущение вечности, новизны и яркости жизни. Это никак не вязалось ни с тяжким положением на участке всего батальона, ни с тем, что снова засвистели немецкие мины, ни с тем, как озабоченно и зло посматривали его бойцы на высоту.
Враг подтянул подкрепление, усилил огонь артиллерии и минометов. Наши бойцы вынуждены были залечь. Но, странное дело, вопреки всему в душе Виктора зрела и зрела решимость.
И когда его вызвали в штаб батальона, он пошел так, словно именно его и только его и должны были вызвать. Еще не доходя до землянки, Виктор уже знал, зачем его вызывают, был рад и готов ко всему.
— Лейтенант Колесов явился по вашему приказанию, — с некоторой даже щеголеватостью отрапортовал он комбату. И тот, человек вдумчивый и строгий, посветлел, почувствовал настроение этого славного парня. Ведь за минуту до его прихода комбат сказал своему замполиту:
— Согласен с тобой! У Колесова определяющее качество — упорство! А это многого стоит. И его любят солдаты, и верят, и, сам слышал, даже гордятся, хотя среди них есть и такие, которые ему в папаши годились бы…
Комбат усадил Виктора на патронный ящик, сел около, положил руку ему на плечо и задумался. Виктор пытливо всматривался в карту, разложенную на только что сколоченном столике. Пламя коптилки, сооруженной из стреляной гильзы, покачиваясь, обрисовывало мальчишеское лицо Виктора, его вовсе и не волевой подбородок, чуть припухлые губы, и трудно было поверить даже здесь, на войне, что этот юноша — самый меткий, самый хладнокровный пулеметчик, что он лично из своего
