Тогда пан Ярема сказал:
— Пойдем с кошевым Байдой на этого проклятого Сулеймана, который погубил нашу жизнь и жизнь наших лучших панночек…
Послушник низко поклонился, вытащил из камилавки спрятанное там письмо и тихо сказал:
— Не следует казакам так убиваться и грустить. На все воля Божья. Не надо терзать себя незримым, потому что и в беде человек живет под Божьей рукой… Лучше помолитесь, и да просветлится ваш ум. Вот возьмите письмо от самого монаха учителя Исидора. Видимо, этот славный монах пишет вам справедливые слова, он мудрый, как змей.
Обеспокоенные старшины стали читать письмо.
Монах учитель из Константинополя писал подробно о сказочной жизни обеих пленниц, и особенно о странной судьбе Настеньки, которая сменила имя, но не сменила сердце, и хотя стала Роксоланой, но всегда молится Богу, как истинная христианка. Своей судьбе покорилась, как покорилась и султану Сулейману, покорилась в великой скорби и в неволе родила сына… Этот невольный грех искупает она молитвами, щедрыми дарами в госпитали, а также покровительством своего обиженного казацкого народа.
Не надо искать ее вину там, где ее и не было никогда, виноваты князья, которые не заботятся о своем народе.
* * *
Было раннее утро. Отец Исидор в своей маленькой келье стоял на коленях перед иконой Спасителя Мира. В великой скорби, сложа руки, молился за невинно убиенных и за тех, которых сегодня поведут на казнь. Молился, чтобы милосердный Бог послал смерть без мучений приговоренным Яреме и Дмитрию и оправил в Царство Небесное, где нет ни печали, ни воздыханий, а только вечная жизнь.
Вчера вечером получил он страшную весть: смелый патриот казак Ярема Сангушко, жених тихой голубки Настеньки, а ныне султанши Роксоланы, находится сейчас в Стамбуле, сидит не в роскошных турецких палатах и не в дорогих одеждах, а в темной, без окон, тюрьме, израненный, измученный и жаждущий. Сидит затем, чтобы сегодня после обеда всенародно лечь под топор палача. Всем известно, что если великий Сулейман обрек Сангушко и еще кошевого Байду лечь под топор, уже ничто не спасет этих двух казаков от смертных мук под острым топором. Молился монах, потому что хорошо знал тех казаков, хорошо знал эту красивую Украину, знал ее народ, который терпит обиды от королей, князей, турок, татар и никак не может отбиться от обидчиков… И этих народолюбцев, которые смело идут оборонять свой край, ведут на публичную казнь. Знал, потому что прожил в Украине всю свою молодую жизнь.
Страшную новость сообщили ему монахи, которые часто бродили среди народа и собирали мировые новости. Узнавали важные новости из расклеенных указов преимущественно на базаре или на Ак-площади. Один из монахов не побоялся и тихонько сорвал такой указ в темном узком переулке. Этот указ и прочитал отец Исидор. Прочитал и ахнул! Писалось в нем следующее:
«Недавно на территории турецкого государства, на ее молдавских окраинах турецкое войско встретило огромную казацкую силу, незаконно призванную бывшим молдавским господарем Ивоном-мятежником. Это казачье войско в количестве около десяти тысяч при помощи молдавских мятежников стремительно ударило по турецким передовым отрядам-янычарам.
Нашествие было неожиданным.
В бою были убиты янычары, и турки вынуждены были отойти под защиту главных сил на Балканах; однако турецкие отряды сумели пленить главного казацкого старшину: известного во всей Турции кошевого князя Байду-Вишневецкого, который причинил много вреда туркам, и взяли второго казака, помощника Байды, гонористого князя Ярему Сангушко.
Напали они на наше войско по собственной инициативе, без разрешения польского короля Сигизмунда II Августа, который живет с нами в согласии. Нападение произошло на земле турецкого государства, поэтому турецкий султан Сулейман Великий совершил свой суд над этими двумя казацкими старшинами, признал их преступление особенно тяжким и приговорил обоих к тяжелой казни, казни на горло. Казнь должна состояться в этот день после обеда на Ак-площади прилюдно, чтобы все видели, как могущественный султан справедливо наказывает злейшего врага и урок тем, кто планирует причинить любой ущерб турецкому государству».
Старый монах застыл в молитве, когда услышал робкий стук в дверь. Он тяжело поднялся и открыл окошко: на пороге стояла женщина в темной и длинной чадре.
— Кто ты, спасенная душа?
— Это я, батюшка, Оксана из дворца, отопри, отец, потому что сейчас упаду…
Монах открыл дверь и силой втащил Оксану, которая почти не стояла на ногах. Он усадил ее на широкую скамейку и дал напиться иорданской воды.
— Успокойся, женщина. Какие еще принесла новости?
— Хуже уже и быть не может… Разве отец ничего не знает?
— Ты имеешь в виду, наверное, этот султанский указ? — И монах дал письмо измученной Оксане.
— Да, его, — шепнула Оксана и горько заплакала.
Монах, склонив голову, молчал.
— Что делать, что делать? — рыдала Оксана.
— Не надо плакать, — строго сказал монах, — страшный приговор изменить нельзя, он уже почти исполнен. Молись, дочь, за обоих казаков, как уже за мертвых: султанское слово во всей Турции закон. Что случилось, то случилось.
— Не знаю, как быть с Настей: сказать или промолчать?
— Лучше не говорить: она слабая, больная, — сказал монах задумчиво, — весть будет слишком тяжелой, надо ей дать святой покой… Когда… и она отойдет, чтобы предстать перед престолом Всевышнего Судьи, тогда оба и встретятся в мире праведных. Нас же, грешных и немощных, может успокоить только молитва. Сегодня такой черный день. Будем молиться за казацкие души, потому… что ни говори, эти казаки — рыцари: гибнут в Стамбуле за свой родной край. В Стамбуле все знают, что султан затеял черное дело: хочет снова идти походом на христианский город Вену, в который его не пускали казаки. Не будет ему удачи и в этом походе, не будет! Умрет он под стенами христианского города, но в самом городе ему не быть никогда! — предсказывал старый монах, протягивая руки к иконе Девы Марии.
— Я хочу видеть казнь, — робко сказала Оксана.
— Благословляю… тогда запишем все, что произошло до святых деяний.
— Я хочу испросить их тела, — шепотом сказала Оксана и обняла голову руками.
— А что ты будешь делать с ними, если турецкие старшины дадут на это разрешение? — сокрушался старый монах.
— Хочу их похоронить на христианском кладбище.
Она помолчала и через некоторое время добавила:
— Старшин просить не буду. Они не отдадут, еще и беды не оберешься. Будет лучше, если подкуплю кладбищенскую стражу: там стоят всего три человека, я уже разыскала их, дам каждому по золотому дукату, они уложат тела на повозку, и наши люди отвезут ее на кладбище.
