Читаем без скачивания Черные лебеди. Новейшая история Большого театра - Б. Александров

Иксанов: Извините, это было бы некорректно.

Усков: Хорошо, но ведь борьба ведется не только вокруг должностей. Многие постановки Большого подвергаются критике за чрезмерную смелость, даже дерзость.

Иксанов: За последние пять-семь лет на художественную политику театра оказывается совершенно феноменальное давление. Должен ли Большой оставаться репертуарным театром, в котором идут только известные всему миру постановки, действительно составляющие славу театра на протяжении сотни лет. Или театр должен также ставить новые вещи, в том числе экспериментальные, разговаривать с современным зрителем на современном языке. Некоторые люди очень болезненно воспринимают эксперименты, в частности на нашей новой сцене. В ход идет тяжелая артиллерия, дескать, Большой театр отказывается от традиций. А в нашей ментальности «отказ от традиций Большого театра» — это как измена родине, предательство и шпионаж одновременно. Я же считаю, что эксперименты обязательно должны быть. Поиск новых форм, нового языка — признак здоровья, жизни, наконец. Классика в Большом театре есть, она восстанавливается, она воспроизводится. Но дайте возможность нашим гражданам — раз это лучший и ведущий театр страны — увидеть все новые тенденции в мире оперы, балета, оркестров, хоров.

Здесь схватка носит уже принципиальный характер. Это мировоззренческий выбор, каким должен быть Большой театр. И, честно скажу, мы потеряли даже нескольких членов попечительского совета, хороших, умных, великолепных, которые считали, что попечительский совет имеет право настаивать на том, что Большой театр должен делать, а что — нет. Вот Жерар Мортье, один из самых известных интендантов, в недавнем интервью сказал, что сегодня из европейских театров самый живой — это Большой. После «Руслана и Людмилы», Мортье был на премьере, мы встретились, и он заметил: «Слушай, я знал, ты смелый человек, но не думал, что настолько. Тебя же сейчас вообще заклюют». У нас есть понимание миссии театра — сохранить все лучшее, но не останавливать также поиски нового. Это придает нам стойкость в борьбе. Я не за должность сражаюсь. Если мне, например, не разрешат ставить новое, экспериментировать, скажу «до свидания».

Усков: Другое постоянно предъявляемое вам обвинение - ошибки при реконструкции Большого. Тот же Цискаридзе жалуется на отсутствие окон в гримерках, на скользкие полы в коридорах, на низкие потолки в репетиционных залах, которые, например, не позволяют поднять балерину.

Иксанов: Это все во многом притянуто за уши или просто ложь. По поводу залов скажу: у нас главный балетный зал на исторической сцене — такого в мире просто нет по размеру, по высоте, по всему. Второе: это же не новое строительство, мы вписывались в старое здание, поэтому два репетиционных зала этажом ниже, слева и справа, боковые, они под наклонной крышей, и, конечно, там высота не такая, как в главном зале. Но эти залы предназначены — один для миманса, в котором нет поддержек, второй зал для разминок, утренних классов, и там тоже никто никого не поднимает. Вот и все. Плюс к этому у нас есть репетиционные залы во вспомогательном корпусе, которые были построены еще в начале 2000-х годов. Цискаридзе может говорить все что угодно. Он скажет, а я оправдывайся — вот какая у него задача. Это чушь собачья! Коля надеется прежде всего скомпрометировать руководство театра, которое к реконструкции, скажем так, не имело прямого отношения. Реконструкцию курировали многие десятки организаций: научноисследовательские, пожарные, санэпидемстанция — они все участвовали и ставили подписи. Если нет одной подписи, то все, проект не может быть реализован, тратить государственные деньги запрещено. У нас, например, на триста кресел сократилось количество мест в зрительном зале. Почему? Да потому что пожарники потребовали увеличить расстояние между креслами. Это потеря денег для театра. Но, если бы мы не убрали места, подрядные организации, дирекция по реконструкции Минкульта не имели бы права потратить ни одной копейки. Там были сотни согласований! И последнее — Главгосэкспертиза. И только после ее заключения начинается работа. А со слов Цискаридзе получается так, что генеральный директор такой-сякой, не отследил чего-то, не проверил. Кстати, заметьте, Цискаридзе все время говорит про балет. А то, что Большой театр — это и опера, и оркестр, и хор, — об этом ни слова. Никогда в Большом театре не было репетиционных залов для хора. Теперь — двухсветный зал, огромный. Никогда не было своего зала для оркестра. Теперь огромный двухсветный. И залы для групповых занятий оркестра — никогда их не было. Об этом умалчивается. Объем театра увеличился в два раза от исторического здания за счет подземного пространства. Об этом ничего не говорится. Мы сохранили историческое здание 1856 года. Все стены, от внутренних до наружных, были инъектированы на расстояние полуметра, в проделанные отверстия нагнетались специальные укрепляющие составы. Правда, в ходе реконструкции нам четко продемонстрировали, кто является собственником в стране. Собственник здания — государство, финансирует государство, государство создает свою структуру для этих работ, а у вас есть там на основной сцене коллектив, вот и руководите им. Поэтому когда напрямую говорят: руководство Большого театра виновно в каких-то недоделках, — это ложь! Это все равно что сказать: руководство издательского дома Conde Nast в Нью-Йорке виновато в том, что потолки в их офисе на Таймс-сквер низкие.

Усков: И все-таки, неужели вы не могли вносить коррективы?

Иксанов: Мы довольно часто говорили с проектировщиками и подрядчиками: нам это неудобно, — ответ был очень простой: мы рассмотрим. Рассматривают и сразу — нельзя: санитарные нормы, эти нормы, пожарные нормы, такие нормы, ну, все-все. В результате, когда мы получили это здание, мы сразу же принялись адаптировать его под наши нужды, даже иногда шли на нарушение правил. Возьмем хотя бы плитку в коридорах — нам вообще было запрещено покрывать ее коврами из соображений противопожарной безопасности. Но мы покрыли. Там и скользко, и прохладно. Полы утепляли, переделывали наладку вентиляции, кондиционирования. Строители нам тупо сдали: вот, по нормам получите. А дальше мы адаптируем. И адаптировать будем еще не один год, чтобы всем было удобно. Более того, есть вещи, которые мы не имеем права трогать, пока не прошел гарантийный срок.

Усков: А акустикой вы довольны?

Иксанов: Абсолютно доволен! Акустику сделали уникальную. И опять эти вбросы специальные, что акустика в Большом ужасная. Да она в разы стала лучше! Потому что мы удалили бетон, которым в 1949 году был залит пол, чтобы здание не рухнуло. Еще тогда боялись, как бы террористы не проникли в здание по канализации для того, чтобы убить Сталина. В Большом праздновали его семидесятилетие.

Усков: Но Цискаридзе утверждает, что в отделке зала использовалась чуть ли не пластмасса.

Иксанов: Неправда. Мы восстановили полностью исторический декор. В течение ста пятидесяти лет стены, которые были отделаны специальной резонансной елью, забивались фанерой. Вместо папье-маше, которое отвалилось, в советское время клали гипс. Папье-маше — это специальная структура, которая от вибрации звука не трескается. Я имею в виду все эти золоченые украшения. Гипс на акустику отрицательно влияет. Восстановили папье-маше, восстановили деревянные панели, нижнюю деку оркестра и пол. Как акустика может быть хуже? Когда Баренбойм дирижировал у нас на гастролях Ла Скала, он признался, что сегодня самая уникальная акустика только в трех европейских театрах: в Венской опере, в Оперном театре в Байройте и в Большом. Для примера. До реконструкции была одна точка на сцене — если смотреть из зала, то слева, — с которой лучше всего звучали голоса. И все артисты это знали. Какая-нибудь мизансцена — артист все равно так или иначе приходил на эту точку, пел арию и уходил. Только в этом месте. Теперь этой проблемы нет. А так можно все что угодно ляпнуть. И потом поди доказывай. Мы же знаем, как все это делается.

Усков: Если возвращаться к истории с Филиным, почему Путин официально не отреагировал на это покушение?

Иксанов: Большой театр находится в ведении правительства, премьер-министр назначает и снимает с должности генерального директора. То есть это ответственность премьер-министра, а не президента. Поэтому, когда возникают кадровые вопросы и пытаются обратиться к Владимиру Владимировичу, он совершенно справедливо передает этот вопрос премьер-министру, потому что это его ответственность. Только поэтому. Так вот Дмитрий Анатольевич отреагировал сразу.

Усков: Что сейчас с Сергеем Филиным?

Иксанов: Вы знаете, каждый день главврач нашей поликлиники начинает работу с половины восьмого утра, во всех консилиумах принимает участие, присутствует при операциях. Их уже три прошло. Все московские светила присутствуют на этих консилиумах и операциях. Но сейчас, по словам врачей, продолжается острый период. Намечено пять операций, и исход будет понятен, врачи говорят, через десять-четырнадцать дней. Сейчас они просто пытаются остановить процесс. Мы же с самого начала хотели отправить Сергея в ожоговый центр в Бельгию и думали, что главная проблема — в кожном покрове. Но, когда собрался консилиум офтальмологов, они обнаружили, что нужно немедленно делать операцию, и через час эта операция была сделана. Потому что кислота продолжала разъедать глаза. Заряжены, естественно, несколько клиник в Германии, специализированных, в Израиле одна клиника, очень много предложений идет из Японии, других стран. Сейчас Сергею нельзя летать, пока врачи не скажут, что процесс остановился. После этого будут принимать решение, нужно или не нужно менять роговицу, или на одном глазу нужно, на другом нет. И так далее.