В Гите еще жили суеверия ее предков, датчан; испуг овладел ею, когда пламя озарило холодное, спокойное лицо Хильды и ее черную одежду. Однако же, несмотря на свои суеверия, Гите, почти не получившей образования и не умевшей разгонять скуку, нравились посещения своей почтенной родственницы. Она любила вспоминать улетевшую молодость в беседах о диких нравах и мрачных обрядах датчан; само чувство страха имело над ней ту особенную власть, которую имеют над маленькими детьми сказки о мертвецах.
Оправившись от испуга, она поспешно пошла навстречу гостье и сказала приветливо:
— Приветствую тебя! Путь до нас далек! Прежде чем предложить тебе закуску и вино, позволь мне приготовить для тебя ванну: купание так же полезно для пожилых людей, как сон для молодых.
Но Хильда отвечала отрицательно.
— Я сама могу дарить сон в обителях Валгаллы, — возразила она. — Вале не нужны ванны, которыми освежают себя смертные; вели подать мне кушанья и вина… Садись на свое место, королевская внучка, и благодари богов за прожитое время, которое одно лишь принадлежит тебе. Настоящее неподвластно и мимолетно, а будущее не дается даже во сне; прошедшее — вот наша собственность, и целая вечность не может заменить ту радость, которую дало нам уходящее мгновение.
Вала села в большое кресло Годвина, оперлась на посох и молчала несколько минут, погрузившись в размышления.
— Гита, — сказала она наконец, — где теперь твой муж? Я пришла сюда, чтобы пожать ему руку и взглянуть в его глаза.
— Он ушел в торговые ряды, а сыновей нет дома; Гарольд должен приехать к вечеру.
Торжествующая, едва заметная улыбка промелькнула на губах валы, но немедленно сменилась выражением печали.
— Гита, — проговорила она с расстановками, — ты, наверное, помнишь Бельсту, страшную деву ада? Ты наверняка ее видела или слышала о ней в молодости?
— Конечно! — с содроганием ответила Гита. — Я видела ее однажды, когда она, во время сильной бури, гнала перед собой свои мрачные стада… А отец мой видел ее незадолго до смерти; она мчалась по воздуху, верхом на седом волке… К чему этот вопрос?
— Не странно ли, — продолжала Хильда, уклоняясь от ответа, — что древние Бельста, Гейдра и Гулла смогли проникнуть в самые сокровенные тайники колдовства, хоть и употребили их на гибель человеческого рода? Я тоже старалась проникнуть в сокровенное будущее, но вопрошала норн отнюдь не для того, чтобы вредить врагам, а только с целью узнать участь близких, и мои предвещания сбывались только на горе и на погибель!
— Отчего же это, сестра? — спросила ее Гита с ужасом, смешанным с невольным восхищением, пододвигаясь поближе к вале. — Ведь ты же предсказала наше победоносное возвращение в Англию, и все это сбылось!.. Потом ты предрекла (и лицо Гиты засияло от гордости), что на челе Гарольда засияет со временем королевский венец!
— Первое предсказание, действительно, сбылось, но… — и Хильда, взглянув на принесенный ларчик, продолжала потом как будто про себя. — А этот сон Гарольда? Что предвещает он?.. Руны не повинуются мне, и мертвые молчат. Я вижу впереди только мрачный день, в котором любимая девушка будет навеки принадлежать ему… а далее… все мрак, густой и непроглядный. Но говори же, Гита: время тяжелее могильного камня давит на мое сердце.
Настало гробовое молчание. Потом вала, указывая на багровое пламя, заговорила снова.
— Присмотрись к этой борьбе между огнем и дымом! Дым поднимается серыми клубами и вырывается на волю, чтобы слиться там с блуждающими тучами. Мы можем проследить его рождение и падение… Это же совершается с человеческим разумом, который ничем не отличается от дыма; он стремится отуманить наш взгляд и возносится только для того, чтобы потом испариться! Пламя горит, пока не истощится топливо, а потом исчезает — неизвестно куда. Но хотя мы и не видим его, оно живет в воздухе, скрывается в камнях, в засохших стеблях, и одно прикосновение зажигает его; оно играет на болотах, собирается в небе, грозя нам молнией… согревает воздух… Оно — жизнь нашей жизни, стихия всех стихий. Гита! Огонь живет, он горит и исчезает, но не умирает никогда.
Вала снова замолкла, и опять обе женщины стали смотреть на пламя, которое играло на мрачном лице пророчицы.
Глава II
Граф Гарольд выехал в Лондон и, отправив войско вперед к отцу, свернул к римской вилле. Прошло несколько месяцев после его последнего свидания с Юдифью; он не слышал о ней никаких вестей. В то время они приходили с трудом; они приносились нарочными гонцами, прохожими или же просто переходили из уст в уста.
Занимаясь своими сложными делами, Гарольд безуспешно старался забыть девушку, жизнь которой — он это знал безо всяких предсказаний — была неразрывно связана с его жизнью. Препятствия, которые он признавал в душе несправедливыми, хотя и покорялся им из честолюбия, еще сильнее развили чувство этой единственной любви — той страсти, которая нередко, помимо его ведома, заставляла его стремиться к славе, переплетаясь с мечтами о могуществе.
Какой бы отдаленной и призрачной ни была надежда, она не угасала ни на один миг.
Законным наследником Эдуарда был его родственник, проживавший при германском дворе, человек очень добрый и давно уже женатый; слабое же здоровье короля Эдуарда не сулило долгого могущества. Гарольд очень надеялся, что наследник верховной власти, ценя сына Годвина как опору трона, испросит у священников разрешение, которого так не желал Эдуард и которого можно было добиться только королевским ходатайством.
Гарольд подъезжал к вилле с этой сладкой надеждой и в то же время со страхом, что сама Юдифь может разбить его мечты, став монахиней, и сердце его билось то тревожно, то радостно.
Он добрался до виллы, когда солнце, склоняясь к западу, ярко осветило грубые и темные столбы друидского капища; у жертвенника, как и несколько месяцев назад, сидела Юдифь.
Он соскочил с коня и взбежал на холм. Тихо прокравшись сзади к молодой девушке, он нечаянно споткнулся о могильный камень саксонского вождя. Но привидение рыцаря, созданное, быть может, его воображением, и пророческий сон давно уже исчезли из памяти Гарольда; в сердце не осталось суеверного страха, и все его чувства, после долгой разлуки, вылились в одно слово:
— Юдифь!
Девушка вздрогнула, обернулась и стремительно кинулась к нему в объятия.
Через несколько минут Юдифь тихонько освободилась и прислонилась к жертвеннику.
С тех пор, как Гарольд видел ее в последний раз в покоях королевы, Юдифь сильно изменилась: она стала очень бледна и сильно похудела. Сердце Гарольда сжималось при взгляде на нее.
