Он резко отвернулся, и это заставило Альреда удалиться из комнаты.
Глава IV
Тостиг страшно возмущался, когда выслушал весть Гюголайна, и перестал кипятиться только после строгого приказа отца. Но старый граф долго не мог забыть, как Тостиг издевался над Гарольдом, что, вот, мол, могущественному графу Гарольду придется прислуживать как простому слуге. С тяжелым сердцем пошел Годвин к королю Эдуарду и был принят им сухо.
Под королевским балдахином стояли два кресла: для короля и Годвина, а Тостиг, Леофвайн, Гурт и Гарольд должны были встать за ними. Древний саксонский обычай требовал, чтобы молодые прислуживали старикам, а простые вожди — королям.
Годвин, уже выведенный из себя сценой между сыновьями, еще больше огорчился при виде холодности своего государя. Естественно, что человек чувствует некоторую привязанность к тем, кому он оказывал услуги; Годвин же возвел Эдуарда на трон, и никто на мог обвинить его в непочтительности к королю. Несмотря на то, что власть Годвина была очень велика, едва ли кто-нибудь решился бы утверждать, что для Англии было бы хуже, если бы Годвин стал сильнее влиять на короля, а монахи и норманны меньше пользовались бы милостью.
Итак, гордое сердце старого графа тяжко страдало в эту минуту. Гарольд, особенно сильно любивший отца, наблюдал за малейшей переменой в его лице; он видел, что оно покрылось нездоровым, зловещим румянцем и что старик делает над собой невероятные усилия, чтобы спокойно улыбнуться.
Король отвернулся и потребовал вина. Гарольд поспешил поднести ему кубок, причем поскользнулся одной ногой, но все-таки устоял на другой, что вновь подало Тостигу повод поглумиться над неловкостью брата.
Годвин заметил это и, желая дать обоим сыновьям легкий урок, сказал добродушно.
— Видишь, Гарольд, как одна нога выручила другую; так и один брат должен помогать другому!
Эдуард поднял голову.
— Да, так теперь помогал бы мне Альфред, если бы ты не лишил меня этой помощи, Годвин, — проговорил король.
Этих слов было достаточно, чтобы переполнить чашу терпения Годвина: щеки его еще больше покрылись румянцем, и глаза налились кровью.
— О Эдуард! — воскликнул он. — Ты уж не в первый раз намекаешь на то, что я погубил Альфреда!
Король не ответил.
— Пусть же этот кусок хлеба встанет мне поперек горла, — громко воскликнул взволнованный Годвин, — если я виноват в смерти твоего брата!
Но едва он успел прикоснуться к королевскому хлебу, как взгляд его потух; какой-то хриплый звук вылетел из груди, и он рухнул на пол, как подкошенный. Гарольд и Гурт торопливо бросились к отцу и подняли его. Гарольд с отчаянием прижал его к себе и звал по имени, но Годвин уже не слышал сыновей.
— Это суд Божий… Унесите его! — произнес король. Он встал из-за стола и с печальной торжественностью удалился.
Глава V
Пятеро суток лежал Годвин без сознания, и Гарольд не отходил от его постели. Доктора не решались пустить ему кровь, потому что это было во время полнолуния. Они смачивали ему виски отваром из пшеничной муки и молока, положили на грудь свинцовую дощечку с таинственными рунами; но все это не помогло, и светила науки потеряли надежду привести пациента в сознание.
Нельзя описать, какое действие произвело при дворе это грустное происшествие, а в особенности — предшествовавшая суета. Слова короля, сказанные Годвину за столом, переходили из уст в уста. Народ уже не сомневался больше, что Годвин был убийцей Альфреда, потому что он не смог проглотить тот кусок хлеба, которым хотел доказать свою невиновность, тогда было принято испытывать подозреваемого именно куском хлеба: если они проглатывали его не морщась, то считались невиновными, в противном же случае вина их признавалась доказанной.
К счастью, Гарольду ничего не было известно об этих толках. Утром шестого дня ему показалось, что больной шевелится. Он поспешно откинул полог кровати: старый граф лежал с широко открытыми глазами, и багровый румянец уступил место страшной бледности.
— Как ты чувствуешь себя, мой дорогой отец? — спросил Гарольд.
Годвин улыбнулся и хотел что-то сказать, но не смог. Он собрал последние силы, чтобы приподняться и сжать руку Гарольда, затем упал к сыну на грудь и испустил дух.
Гарольд тихо опустил безжизненное тело на подушки, закрыл отцу глаза, поцеловал холодные губы и, смиренно преклонив колена, стал усердно молиться за упокой его души. Окончив молитву, он сел и закрылся плащом.
В это самое время в комнату вошел Гурт, который проводил немало времени с Гарольдом у постели отца.
Тостигу было некогда разделять их заботы: предвидя смерть Годвина, он хлопотал, чтобы занять его место в Эссексе. Увидев Гарольда, сидящего, как статуя, и с закрытым лицом, Гурт догадался, что все кончено; он взял со стола лампу и долго смотрел на лицо мертвеца.
Казалось, будто Годвин помолодел после смерти; морщины на его лице исчезли без следа, а на губах застыла блаженная улыбка.
Гурт, как и Гарольд, поцеловал усопшего, потом сел на полу возле старшего брата и безмолвно припал к его плечу. Обеспокоенный неподвижностью брата, он заглянул ему в лицо; по нему струились слезы.
— Утешься, бедный брат! — проговорил он нежно. — Отец наш славно жил, и его желания исполнены. Посмотри, как спокойно его лицо, Гарольд!
Гурт взял Гарольда за руку и повел, как ребенка. Взгляд Гарольда упал нечаянно на ящик, принесенный Хильдой, и какая-то странная, нервная дрожь пробежала внезапно по всему его телу.
— Сегодня, как мне помнится, идет уже шестой день после поездки в Виндзор? — обратился он к Гурту.
— Да, это верно.
Не медля ни минуты, Гарольд открыл сундучок; в нем был белый саван и какая-то рукопись. Он развернул ее; она заключала следующее.
«Слава Гарольду, сыну Годвина Великого и Гиты, урожденной принцессы! Выслушав Хильду, ты знаешь теперь, что глаза ее проникают в будущее. Склонись перед ней и не доверяй мудрости, способной объяснить только обыденные вещи. Подобно храбрости воина и пению менестреля, мудрость пророчицы не от мира сего; она изменяет течение времени и превращает воздух в материю. Преклонись перед Хильдой. Из могилы вырастают цветы, а из горя — радость.»
Глава VI
Передняя дома Годвина была полна посетителями, которые пришли справиться о здоровье старого графа. Гурт вышел к ним и пригласил взглянуть в последний раз на героя, который восстановил на саксонском престоле род Седрика. Гарольд стоял безмолвно у изголовья покойника; много слез пришлось ему видеть в этот день и слышать множество горестных вздохов. Некоторые из танов, лишь наполовину верившие, что Годвин был убийцей Альфреда, шептали друг другу:
