– Ты забыл?
Нет, Илья не забыл. И снова, как тогда, летом, в Новочеркасске, у него болезненно сжалось сердце, когда взгляд упал на длинные шрамы, тянущиеся по левой щеке Насти. Старая Стеха со своими заговорами, сушеными корешками и травами сделала все, что могла: от рваных, уродливых ран остались тонкие красные полоски. Но и Стехе, и Илье, и всем было видно: красоты Насти больше нет. Сама Настя, впрочем, не плакала и, кажется, даже не особенно переживала по этому поводу. А Илья однажды поймал себя на мысли, что в глубине души радуется случившемуся. Теперь Настька никуда от него не денется, не уйдет, не сбежит обратно в Москву, к отцу, к хору… Подумав так, Илья невесело усмехнулся про себя: «Свинья ты, морэ…» «Ну и пусть свинья, – немедленно ответил кто-то второй внутри него, злой и ехидный. – Лучше так, чем всю жизнь бояться… Мне она любая годится. А остальных – к чертям под хвосты!»
– Но, Настька… Раз хореводы-то зовут – значит, ничего? Их же, царапин твоих, и не заметно почти…
– Не ври, – со вздохом сказала она. – Пусть уж… Видно, свое отпела. Я на «лысую гору» не пойду, умру лучше.
Илья невольно вздрогнул, вспомнив о том, что «лысой горой» в ресторане называлась скамейка, стоящая возле самого хора, но отгороженная от него занавеской, где сидели очень некрасивые или постаревшие цыганки, обладающие тем не менее отличными голосами. Показывать таких артисток гостям было нельзя, но своим пением они помогали хору и тоже получали неплохие деньги от общего заработка. Однако при чем тут Настя? Ее – на «лысую гору»?! На чертову лавку, от которой даже Варька в свое время смогла отвертеться?! Илья нахмурился, хотел было возразить, – но странное, отчужденное выражение, мелькнувшее в глазах Насти, остановило его. Он не решился спорить. И снова подумал: оно и к лучшему. Хоть не беситься лишний раз от ревности, глядя, как пьяные купцы таращатся на твою жену и бросают ей кредитки. Еще в Москве насмотрелся, до смерти хватит вспоминать.
– Все равно ты лучше их всех, – упрямо проговорил он, смотря через плечо жены в стену. – Выдумала – «лысая гора»… Не для таковских заведена!
– Глупый ты какой… – отозвалась она, прижимаясь щекой к его плечу.
– Ну, пойдешь, что ли, в трактир? Последний раз спрашиваю! – как можно суровее спросил Илья, а сердце уже подкатилось к горлу: ну, как согласится все-таки? Не отопрешься ведь тогда, от своего слова не откажешься…
– Не пойду, – решительно ответила она.
Илья пожал плечами, отошел – и почувствовал, как скользнула по спине противная струйка пота. Рано, выходит, успокоился… Стоя у окна и глядя на грязную, залитую дождем улицу, он чувствовал, что жена смотрит на него и что в глазах ее – тревога. Через минуту Илья стянул с гвоздя кожух, буркнул: «Дело на Конном есть, совсем из башки вон…» – и быстро вышел из дома.
В тот вечер Илья и встретил Лушку. Он возвращался домой из конных рядов, на улице уже смеркалось, снова начался дождь, и Илья думал только об одном: как бы скорее оказаться дома, возле Насти. Он ускорил шаг, чтобы не промокнуть до нитки, но вдруг из темного кривого переулка раздался истошный женский крик:
– Ой, спасите, убивают, люди-и-и!
Илья обернулся – и прямо на него из переулка выбежала женщина. Она была без платка, в заляпанной грязью до колен юбке и плюшевой кофте, тоже измазанной донельзя. Похоже, девицу не так давно изваляли в луже.
– Ой, красавчик, поможите ради господа! – вцепилась странная незнакомка в локоть Ильи.
Тот остановился, больше от удивления, поскольку «красавчиком» был назван впервые в жизни. И вздрогнул, чудом удержавшись от того, чтобы не перекреститься и не сказать: «Свят-свят, рассыпься»: с круглого, веснушчатого, перепуганного лица на него смотрели серые, широко расставленные глаза.
– Лиза… – невольно вырвалось у него.
– Ась? – не расслышав, переспросила незнакомка, и Илья увидел, что она совсем молода, не больше двадцати. Тяжелая, растрепанная каштановая коса, размотавшись, упала ей на плечо, девушка досадливо отбросила ее, обернулась назад – и тут же резво прыгнула за спину Ильи, потому что к ним, непотребно ругаясь, несся рыжий взъерошенный парень с поленом в руке:
– Рупь отдай! Возверни рупь, кур-р-рва, убью! На полтинник сговаривались! Деньги трудовые небось, возвертай немедля!
– Ай, господи-и-и! – тоненько заверещала она, прячась за Ильей.
Тому вовсе не улыбалось вмешиваться в драку, к тому же он догадался, кем является похитительница трудового рубля. Но рыжий с поленом был уже близко, вокруг – ни души, и Илья, быстро нагнувшись, выдернул из-за голенища нож.
Он не собирался пускать нож в дело, рассчитывая только напугать парня, – и это ему удалось. Тот остановился в двух шагах, тяжело дыша и опасливо поглядывая на посвечивающее в свете фонаря лезвие.
– Отойди, цыган, – неуверенно буркнул он. – Не путайся, твое дело – сторона. Она, зараза, рупь увела. Пущай возвернет – и катится, откуда выкатилась.
– Отдай… – тихо велел Илья, повернувшись к прячущейся за ним девушке.
– Чичас ему, – шепотом ответила она. – Однова уже отдала, так он и полтинника обещанного не оставил… А мои разве не трудовые?
Илья нашел в ее словах резон и сказал рыжему:
– Вали, пока я не осерчал. Коли полтинника жалко, так женись. Будешь на халяву каждый день пользоваться.
– Морда конокрадская, – осторожно ругнулся рыжий. – Гляди, Лушка и тебя обдерет как липку, она такая…
– Шлепай, шлепай. – Илья убрал нож в сапог. – Да бревнышко не урони смотри. За женой бегать сгодится.
– Вот встречу я тебя в закоулке…
Илья даже не стал отвечать. Девица чинно уцепилась за его локоть, пошла рядом и, уже сворачивая за угол, показала рыжему язык.
– Ну, вы просто мой спаситель неописуемый! – заявила она Илье, очутившись на освещенной улице и прижавшись к нему еще ближе. – Не побрезгуете в гости зайти? Здесь недалече, в Хомутовском…
Илья колебался. Ни в какие гости, тем более к уличной потаскухе, идти ему не хотелось. Но Лушка лукаво и вопросительно взглянула на него снизу вверх, и снова запрыгало сердце: как же, проклятая, похожа… Похожа на Лизку, на Лизавету Матвеевну, которую он не любил никогда, но и забыть не мог. Полгода прошло – а все вспоминался пустой, засыпанный снегом Старомонетный переулок, темный дом, пахнущие мышами и ладаном переходы и лестницы, комната с иконами за лампадой, свеча на столе, серые, полные слез глаза, горячие руки, белая грудь под рубашкой… Как забудешь такое… Как забудешь ее слезы, ее горестные просьбы:
– Возьми ты меня хоть в табор свой, не могу я без тебя, не в силах…
– Да что ты там делать будешь, дура? Пропадешь через неделю…
