На втором куплете Настя, поведя плечами, пошла по кругу. Илья обрадовался – спляшет, но Настя, вдруг остановившись у стайки незамужних девчонок, потянула за руку внучку Стехи, глазастую, темную, как чайная заварка, Малашку. Та сверкнула зубами, взмахнула руками – и бросилась в пляс, как в омут, рассыпав по полу босыми пятками частую дробь. Рваная цветастая юбчонка заметалась, заходила волнами вокруг девчонкиных колен. Вскоре половицы гудели и содрогались, цыгане орали в такт так, что гитары давно не было слышно, плясунья потянула танцевать своих сестер, потом один за другим повскакивали мужчины – и через минуту Илье оставалось только молиться, чтобы по бревнышку не раскатился весь дом. Он опустил гитару и сидел, глядя через головы разошедшихся цыган на Настю. Она не плясала со всеми. Стояла у двери, прислонившись к косяку и рассеянно улыбаясь. Ее полузакрытые глаза смотрели в затянутое ледяным узором окно, и Илья понял: жена сейчас не здесь. Где? В Москве? В ресторане? В хоре? Господи, знать бы… Ведь не скажет, не попросит ничего, не пожалуется, проклятая, с неожиданной злостью подумал он. А если попросит – что он, Илья, сделает? Ничего. Вот то-то и оно.
Цыгане разошлись по домам за полночь, и то лишь благодаря старой Стехе, которая, мельком посмотрев на Илью, встала из-за стола и объявила:
– Ну, надо и честь знать, ромалэ: ночь на дворе! Спасибо дорогим хозяевам!
– Тебе спасибо, Стеха, – ответил Илья, с облегчением вздыхая про себя.
Вслед за Стехой, ушедшей, как королева-мать, в окружении невесток, внучек и дочерей, тут же засобирались и остальные, только несколько женщин остались помочь Насте прибрать в доме. Цыганки управились быстро: чистая посуда встала на полки, ловкий веник собрал огрызки и крошки с пола, тряпка вытерла натоптанные следы и лужи растаявшего снега. Помощницы, наспех поклонившись Илье и расхватав полушубки и шали, повыскакивали в сени. Последней уходила Фешка – длинноносая, рябая жена кузнеца Хохадо. Сидя на кровати и глядя в стену, Илья сердито слушал, как Фешка, стоя на пороге, что-то говорит и говорит Насте своим неприятным, резким, как дверной скрип, голосом, взмахивает худыми руками и дергает Настю то за рукав, то за край шали. Настя хмурилась, незаметно отодвигалась, отвечала коротко, односложно. Один раз обе женщины быстро взглянули на Илью, но стоило тому повернуть голову, как они отвернулись.
– Доброй ночи, милая, – чуть повысив тон, сказала Настя, и Илья удивился непривычно холодной ноте в голосе жены.
– И тебе тоже, – обиженно ответила Фешка, выходя в сени.
Дверь захлопнулась, на улице проскрипел снег, стукнула калитка, и наконец-то наступила тишина.
Илья тут же растянулся на кровати, задрав ноги в сапогах на спинку. Настя взяла с полки медный подсвечник с новыми свечами. Запалив сразу две, она погасила керосиновую лампу – и в комнате стало темнее, потолок осветился таинственным, похожим на костер, розоватым светом, а по стенам метнулись мохнатые тени. Отблески свечей упали на склоненное лицо Насти с опущенными ресницами, дрогнули бликами на выбившихся из-под платка волосах, и Илья, начавший было стягивать сапог, медленно выпрямился.
– На-астька… Ты как икона прямо. Масхари[36]…
– Не греши. – Настя отошла от стола и села на пол у ног Ильи, берясь за его сапог.
– Уйди, я сам, – буркнул Илья.
Настя послушалась, чуть заметно пожав плечами, и Илья смутился еще больше. Он сам не знал, почему до сих пор не позволяет жене стаскивать с себя сапоги. Ведь самое, кажется, обычное дело, и у таборных цыган так, и у городских тоже, сам сто раз видал. Но чтобы Настька… Чтобы она, своими руками, такими тонкими, как у статуи фарфоровой… его грязные сапоги?! Которыми он навоз в конных рядах топчет?!
– И так цыгане смеются, Илья, – словно угадав его мысли, сказала Настя.
– Кто смеется? – зарычал он. – Скажи – язык выдерну и в карман положу! Это Фешка, что ли, тявкает? Не слушай ее, кобылу, головы и в девках не было и сейчас нет! Мало я ее мужику морду бил…
– Угомонись, – вздохнув, проговорила Настя. – Не трогает меня никто.
Встав, она шагнула было в сторону, но Илья поймал ее за руку.
– Что-то ты совсем грустная. Устала? Замучили тебя черти эти? Другим разом никого не впущу! Нашли себе балаган на ярмарке… Пусть вон у дядьки Чоро гуртуются, там шесть девок на выданье, авось пристроит хоть пару… Ну, чего ты смеешься, глупая, чего?!
– Да ничего. – Настя в самом деле улыбнулась, и у Ильи немного отлегло от сердца. – Не серчай, мне так веселее даже. Тебя же нет целый день.
– Ну, нет… – проворчал он. – Дела же! Не просто так по базару бегаю хвост задравши… Слушай, я есть хочу.
– Так садись. Все в печи стоит, горячее.
Илья стащил наконец сапоги, босиком прошел к столу, сел. Настя еще раз протерла столешницу, отошла к печи, неловко орудуя ухватом, вытащила чугунок.
– Что, и с мясом, что ли? – потянул Илья носом. – Ну, нельзя тебе денег в руки давать!
– Илья… Знаешь что?
Он поднял глаза на жену. С минуту смотрел в ее неподвижное лицо с опущенными ресницами, тени от которых дрожали в свете свечи, как два крыла, на щеках Насти. Глубоко вздохнув, спросил:
– Что? Ну – говори…
«В Москву собралась…» Илья, не сводя взгляда с жены, ждал ее слов, а в голове уже носились, как испуганные птицы, клочки мыслей: уедет… соберется, чертова баба, и уедет, надоело ей это все, да еще и без Варьки крутись тут по хозяйству… У отца она и не знала, с какой стороны к этому ухвату подходить, кухарку держали, а тут… Господи, а что он сделает-то? Ведь не удержит… Как удержать? За косу к кровати привязать? Рявкнуть, взять кнут, избить до полусмерти? Рука не поднимется, не сможет, видит бог, не сумеет… Бог ты мой, да что делать-то?! Проклятая Варька, с отчаянием подумал он, нашла время в хорах распевать, без нее тут хоть вешайся… Будь Варька здесь – никуда бы Настька не собралась…
– Я думала тебе позже сказать, но… Уже скоро заметно будет.
– Чего? – непонимающе переспросил он. – Что заметно?
– Я, Илья… – Настя вдруг странно, вымученно улыбнулась и быстро закрыла лицо руками.
Илья встревоженно встал, подошел к ней, взял за руки.
– Настька, ну? Да что ты шепчешь там, не пойму ничего! Говори!
– Я в тяжести, Илья… – слезы бежали из-под опущенных ресниц Насти, скользили по щекам, капали на невидимый в темноте пол.
Илья растерянно смотрел на нее. Сказанное женой еще не вошло в его разум, и сначала Илья почувствовал только страшное облегчение: не едет никуда… Тьфу, лезет же такая дурь в голову, чуть не помер с перепугу, а Настька всего-то навсего…
– Что?! Настька, что?! Ты как сказала?! Громче повтори!
