– Франц! Вставай, пора ехать в Сараево!
– Ты мне надоел со своими шутками! – сердито выговаривал сейчас Хосе Ариелю, накладывая себе в тарелку те самые фрукты и сладости, которыми пренебрегал Кузниц. – Сколько можно мусолить старый анекдот!
Ариель пока молчал, но Кузниц знал по опыту, что это не надолго. Он допил кофе и, кивнув соратникам, вышел из столовой.
Он остановился на узком тротуаре у входа в отель и закурил. Стояло яркое апрельское утро, солнце, отраженное в окнах дома напротив, ослепляло, и он надел темные очки. Знаменитый стамбульский смог еще не замутил воздух – дышалось легко, воздух был прохладным, пахло жареными каштанами, которые продавали на углу с жаровни, и едва уловимо – морем.
Смог опускался на город ближе к полудню, и тогда сразу становилось душно и жарко, а в воздухе повисала плотная бензиновая мгла, настолько плотная, что иногда нельзя было разглядеть противоположную сторону улицы. Но до этого неприятного момента еще было несколько часов.
У входа участники семинара фотографировались с гостиничным швейцаром, которого звали Ченгиз, но которого за постоянную навязчивую улыбку Хосе прозвал Льомкири,[67] и прозвище это в их компании прочно прижилось. Льомкири был одет в костюм янычара собственного дизайна: шальвары с широким красным кушаком, жилет с золотым шитьем и красная же феска с кисточкой. Костюм дополняли длинные «запорожские» усы. Раньше, когда Кузниц приезжал сюда несколько лет назад, костюм дополнял еще и ятаган, но потом ятаган запретила полиция.
Увидев Кузница, Льомкири оскалил зубы, подмигнул и развел руками. Кузниц сочувственно покачал головой. Он знал причину этой пантомимы – фотографироваться с швейцаром надо было за плату, доллар или два, но участники из стран бывшей Империи, как правило, не платили, полагая или делая вид, что со стороны швейцара это дружеский жест и проявление международной солидарности трудящихся. Льомкири придерживался иной точки зрения, но сказать стеснялся и ждал, что Кузниц это сделает за него, но Кузниц вмешиваться не стал, зная, что «янычар» своего не упустит и с лихвой отыграется на японских туристах, которые только что закончили завтрак и толпой повалили из гостиницы.
Вскоре подошел автобус, появились мрачные Ариель и Хосе, собрались и шумно расселись по местам участники семинара и все поехали в Центр. Кузниц сел отдельно от соратников и стал смотреть в окно.
Сначала они ехали по мосту через залив Золотой Рог, потом вдоль Босфора и по берегу Мраморного моря мимо древнего акведука, построенного императором Адрианом в первом столетии новой эры и до сих пор почти не тронутого временем. По сторонам появлялись то древние константинопольские храмы, то средневековые мечети – за окнами автобуса столица двух великих империй, Римской и Оттоманской, демонстрировала свои памятники, разбросанные среди современных зданий огромного полуазиатского-полуевропейского мегаполиса с населением то ли пятнадцать, то ли восемнадцать миллионов.
«Никогда я не был на Босфоре – я тебе придумаю о нем, – вспомнил Кузниц Есенина и подумал, – а я вот полжизни провожу сейчас на Босфоре и придумывать не надо – взять бы и написать обо всем этом: о Стамбуле и других экзотических местах, куда меня заносила судьба, о жизни переводческой, далеко не однообразной, о клонах этих и леопардах, о Мальтийской операции». И тут ему вспомнился давний разговор с Рудаки по этому поводу.
– Переводческая профессия очень вредная, – говорил тогда старый перс, – она незаметно отнимает у человека индивидуальность. В этом смысле она сродни актерской. Меня всегда смешат знаменитые актеры, которые вещают по какому-нибудь поводу. Слушаешь их и думаешь: вот это он из Чеховской пьесы кусок цитирует, а это явно «На дне», а это современная пьеса какая-нибудь, судя по изрекаемым благоглупостям. И хороший лицедей, и хороший переводчик рано или поздно теряет свое лицо. Вы молоды еще, – советовал ему тогда Рудаки, – бросайте это дело пока не поздно.
Вспомнив сейчас этот разговор, Кузниц подумал, что старик, наверное, был прав и что действительно пора подумать о том, чтобы сменить профессию – в этой достиг он уже того самого предела, за которым ничего нового не может быть и интересного тоже.
Очень не хотелось ему сейчас садиться в кабину и переводить давно опротивевшие речи, в которых время всегда «непростое», а решения «судьбоносные». Перерос он и эти речи и произносивших их ораторов, перерос, как перерос когда-то армию с ее молодежной романтикой. Пора было подумать о чем-нибудь своем – не так уж он любит деньги, чтобы ради них жертвовать своей индивидуальностью. Только чем заняться – вот вопрос.
Однако в этих своих размышлениях упустил он как-то из виду, что он еще и сотрудник International Anti-terrorist Organization, а такие организации ой как не любят, чтобы о них забывали. Вот IAO и не замедлила о себе напомнить неожиданным и странным образом, и особенно странным показалось ему то, что ее посланником и вестником был человек по фамилии Бродский.
Кузниц даже дара речи лишился на какое-то время, когда в перерыве отделился от толпы пивших кофе участников молодой человек, подошел к нему мелкими шажками и сказал:
– Бродский Михаил Юрьевич, Казахстан. Нам надо поговорить.
«Вот тебе и знак – мало того что Бродский, так еще и Михаил Юрьевич, как Лермонтов, а Казахстан тут при чем?» – подумал Кузниц и наконец спросил:
– О чем поговорить?
– Есть тема, – многозначительно помолчав, ответил Бродский. Кузниц тоже решил многозначительно помолчать, и они молча стали разглядывать друг друга.
Бродского Кузниц сразу мысленно назвал «мелкий бес» – правильные, но мелкие черты лица, низкорослый, маленькие ручки, находящиеся в беспрерывном движении – то в карманы засунет, то потрет одна о другую, маленькие ноги в лакированных туфлях – он все время притопывал то одной, то другой ножкой. В общем, сразу не понравился ему этот Бродский, и он спросил неприветливо:
– А что за тема? Вы не могли бы поконкретней?
– Аб… – ответил Бродский, и вдруг глаза его расширились, он страшно побледнел и махнул рукой куда-то за спину Кузница.
Кузниц обернулся и увидел, как огромное цельное стекло выходившего на Босфор окна у него за спиной вдруг покрылось мелкими трещинами и рухнуло, как ему показалось, в неожиданно наступившей абсолютной тишине. Тут же раздался гулкий удар грома, потом второй и третий, пол под ногами содрогнулся, и в комнату влетели тысячи осколков.
Каким-то чудом ни один осколок не попал в Кузница, но стоявший перед ним Бродский схватился обеими руками за шею, согнулся и упал на пол ему под ноги. Вокруг поднялся крик, люди метались по комнате, налетая на Кузница, но он не двигался с места, в оцепенении наблюдая, как вокруг лежащего на полу Бродского натекает темно-красная лужа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
