– Жихарева увольняй к чертовой матери по статье, – распорядился он.
– А с мотором как же? – уныло спросил директор.
– Сегодня прилечу. Будем думать.
Уже по дороге в аэропорт Александр сообразил, что в Мурманск он в общем-то летит зря. Ну, увидит запоротый мотор, ну, выслушает несколько версий случившегося. Толку-то? Люди, у которых можно было занять деньги, находились не на Кольском, а в Москве, и он почти сразу подумал именно об этих людях.
С чеченцами Ниязбековыми он работал уже три года. Откуда взялся капитал, позволивший им открыть в Москве крупный банк, Александр не задумывался. В конце концов, он не знал ни одного сколько-нибудь значительного современного состояния, которое появилось бы у владельцев в результате их абсолютно честного личного труда. Ну да, сам он не сделал ничего такого, за что ему было бы стыдно. Так ведь его собственное состояние и нельзя было назвать особенно значительным. Конечно, не малый бизнес, но ведь и не олигархический капитал.
Братья Ниязбековы были надежными кредиторами, да и людьми неплохими: не набивались в друзья, но при этом как партнеры вели себя безупречно. Потому они и стали первыми, о ком Александр вспомнил, перебирая в уме, у кого занять деньги в форс-мажорной ситуации.
Денег Ниязбековы дали сразу. Этому следовало бы только радоваться, но Александр почему-то почувствовал тревогу. Слишком уж легко он вышел из непростого переплета. А если прав он был в своих подозрениях, что поломка мотора была не случайной, то ведь организовавшие ее люди втягивали его в неприятности не для того, чтобы он легко из них вышел…
И все-таки, когда его вызвали в прокуратуру, он удивился. Поводов для вызова не было никаких, в этом он был уверен.
Следователь, выписавший повестку, его уверенности явно не разделял.
– На какие цели вы получили деньги от братьев Ниязбековых? – спросил он таким тоном, словно Александра поймали при продаже крупной партии наркотиков.
– Для приобретения корабельного мотора, – стараясь, чтобы в голосе не звучало недоумение, ответил Александр.
– Да? – усмехнулся следователь. – А у нас другие сведения.
– Какие же? – в тон ему поинтересовался Александр.
– Когда некий предприниматель получает крупную сумму из чеченского банка, это наводит на определенные размышления. – В голосе следователя зазвенела та особенная патетическая суровость, которая заставляет морщиться каждого человека, сколько-нибудь чуткого к фальши. Александр поморщился. – Да, гражданин Ломоносов, и напрасно вы выражаете недовольство! Даже не на размышления это наводит, а на определенные подозрения. Что такое терроризм, вы, надеюсь, знаете?
– Знаю. – Александр придал лицу каменное выражение. – Только не понимаю, при чем здесь я со своими кораблями.
– Корабли здесь в самом деле ни при чем. Хотя… Неизвестно еще, что вы на них перевозите!
– По Баренцеву морю в Чечню?
Александр все-таки не сумел сдержать усмешку.
– Хватит, Ломоносов! – Следователь коротко прихлопнул ладонью по столу. – Вот здесь распишитесь.
– В чем расписаться?
Александр заглянул в листок, который следователь пустил к нему по гладкому столу.
– В том, что вы ознакомлены с причинами вашего задержания.
– Как-кого задержания?!
Александра взяла такая оторопь, что даже горло перехватило. Чего угодно он ожидал, только не этого! И когда его выводили из кабинета, и когда сажали в машину с зарешеченным окошком, и когда везли в Матросскую Тишину – он хорошо ориентировался в московских улицах и сразу понял, что его везут именно туда, – все это время он не мог поверить, что это происходит с ним.
Но когда перед машиной медленно открылись ворота тюрьмы, его отношение к случившемуся наконец переменилось. Сознание его словно вошло в нужные пазы, встало на правильное место. В конце концов, только очень молодые, или глупые, или самовлюбленные люди думают, что с ними не может произойти ничего плохого. Время его молодости прошло, глуп он не был, самовлюбленностью не страдал. Поэтому первое изумление прошло у него довольно быстро.
Не изумляться теперь следовало, не жаловаться на свою горькую судьбу, а как можно скорее понять, как из этого дурацкого положения выйти. То есть просто понять, как ему выйти на свободу.
Впрочем, жаловаться кому бы то ни было на судьбу не представлялось возможным. К Александру не пускали никого, кроме адвоката, а тот был человеком толковым и деловым, так что жалоб на судьбу, пожалуй, и не понял бы, даже если бы его подзащитному и пришло в голову таковые высказывать.
Ну да Александру в голову ничего подобного и не приходило. Со всей присущей ему жесткой хваткой он отдавал распоряжения – проверить, выяснить, поговорить… Он был занят в тюрьме немногим меньше, чем на воле, и времени для отвлеченных размышлений у него почти не было.
Поэтому он удивился, когда, придя на очередную встречу с адвокатом, увидел в комнате для свиданий не его, а Юлю.
Все это время жена находилась где-то на краю его сознания. Точнее, если быть совсем уж честным, ее просто не было в его сознании. От адвоката Александр знал, что дети здоровы и дома все благополучно, и этого ему было достаточно.
– А ты как сюда попала? – удивленно спросил он. – Мне же вроде свидания не положены.
– Мало ли что они скажут! – с обычной своей невозмутимостью ответила Юля. – Не может такого быть, чтоб мужу с женой свидания не положены были. Сядь, поешь. – Она развернула большой фольговый сверток, и Александр увидел запеченную курицу, обложенную кусками пирога с капустой. – Хотела водки тебе принести, да отняли.
– Ничего. – Ему стало смешно от ее несокрушимой невозмутимости. – Мне тут и без водки весело.
– Не переживай. В жизни всякое бывает. Выйдешь – все гады у тебя вот где будут.
Она сжала кулак; проступили округлые костяшки под мягкой кожей.
То, что он отсюда выйдет, притом так, чтобы зажать «всех гадов» в кулак, было для Александра совсем не очевидно. Но зато очевидно для него было, что Юля говорит об этом не для того чтобы его утешить, а потому, что сама совершенно в этом уверена.
– Как дети? – спросил он, придвигая к себе курицу.
– Нормально. Дениска на теннис пошел заниматься. Вроде нравится ему. А Дашка, как уроки сделает, так только перед зеркалом крутится. Говорит, артисткой хочет быть.
До сих пор Александр находился в том напряжении всех сил, в том состоянии совершенной концентрации, которое всегда исключало для него посторонние желания: вкусно поесть, хорошенько выспаться… Еду, которая была в передачах с воли, он почти всю раздавал сокамерникам.
И вдруг напряжение отпустило его, и запах зажаренной с чесночком курицы и домашнего пирога так взбудоражил аппетит, что даже слюнки потекли! А может, дело было не в аппетитном запахе, а в Юлином спокойствии – неважно, отчего происходящем.
