возрастать или опускаться, но этим ее участкам предшествует относительно медленный подход. Так и здесь пик глупости готовился, развивался и поднимался предшествующие 50 лет. Главное в нем то, что лозунговый догматизм, который в основном царил в недрах партийных структур и относительно мало сказывался в реальной жизни, а, вернее, сдерживался ею, прорвал, наконец, плотину и ринулся на нас со всей своей разрушительной мощью, ломая и круша всё, что встречалось на пути. Не могу дать полную характеристику тому периоду, но что касается производства – постараюсь сказать.
Социализм отнюдь не советская власть и электрификация страны. Социализм – это величайшая сознательность масс. Естественная необходимость для блокирования его органического недостатка – общественной собственности, ее ничейности.
Однако вместо планомерной борьбы за подъем самосознания людей и вывода их на понимание, что общественное – мое, те, кто особо жаждал жить при социализме, в силу ограниченности и развращенности своего ума, взяли на вооружение второй такой же блестящий по глубине Ленинский лозунг. Социализм – это учет. После чего стали во всё увеличивающихся размерах контролировать и учитывать, что можно придумать: через план, отчет, разные показатели. В 70-е годы люди окончательно были вытолкнуты на абсолютно ими осознанное: казенное – не мое. Об исключениях не говорю. Вытекающие отсюда падение потенциальных возможностей людей, их неумение качественно работать и жить, неспособность к самостоятельному мышлению и принятию верных решений пошли устранять с помощью масштабных систем, вроде управления качеством продукции или постановки ее на производство и т. д. Прямые их последствия – черт с ними. Как в любом негодном деле убийственны косвенные: люди, в первую очередь те, кто определял мощь и дееспособность страны, ее ученые, конструкторы, инженеры, были низведены до положения чиновников.
Положение усугубилось, когда пожар нарастающей неудовлетворенности качеством производимой в стране продукции решили погасить аттестацией потребительских свойств изделий и тем самым устанавливать их цену. Не через рынок, а через бумажку, подписи должностных лиц и гербовые печати. Это было в несколько раз серьезнее. Вопрос касался благополучия предприятия и его трудящихся. Инженеры и экономисты кинулись в бой. Показатели качества обрели силу, и новая техника полилась как из рога изобилия. Свежий номер чертежа на машину, в которой изменена деталька, подкрепленный новыми техническими условиями с новой кучей подписей и печатей, – вот что стало являться основанием для новой цены.
В результате (при стабильной зарплате) львиная доля средств, полученных от неоправданного завышения цены товара, шла на снижение производительности и непомерное увеличение управленческого аппарата по схеме: рост цен – дополнительная возможность по ухудшению качества производственного процесса и уменьшению количества производимой продукции.
Экономическая наука, призванная при социализме заниматься анализом производства и снижением его издержек, фактически к 70-м годам стала решать противоположную задачу, как свой товар продать дороже, как оправдать сложившиеся затраты. Вместо рычага совершенствования производства она превратилась в регистратора событий, причем в рамках, ограниченных нормативной отчетностью, подчиненной желаниям верхов, а потому не пригодной для принятия полезных управляющих воздействий.
С введением договорных цен ситуация усугубилась, начался их лавинообразный рост. Интересно, что рост цен на промышленную продукцию был связан не только с прямыми потерями из-за ухудшающегося управления производством, но и проистекал по обстоятельствам иного порядка, например, по причине необоснованных требований к повышению сервисных качеств изделий: внешнего вида, удобства обслуживания, охраны природы, техники безопасности и всего прочего в том же духе. Каков предел роста таких качеств, какими условиями они должны ограничиваться?
Домашний сервис определяется возможностями нашего кошелька и здесь все просто: чем больше денег, тем больше можем доставить себе удобств и удовольствий сверх разумно необходимого. В производственной сфере – несколько сложнее, поскольку сервис фактически оплачивался обезличенно из государственного кармана. Так вот, с некоторых пор деньги на него стали испрашиваться и тратиться не только по инициативе с мест, но и, главным образом, под принудительным воздействием государства в виде разных нормативных документов, издание которых в этой части никак не взвешивалось и не оценивалось, хотя очевидно, что расходы по данной статье могли ежегодно увеличиваться, как крайний случай, не более роста производительности труда. Творили и тут ничего не считая, не задавая себе вопросов, и даже в этом частном деле готовили могилу социализму.
Пятнадцать лет играл концерт, низвергая на страну какофонию новаций, комплексных программ, единых систем, коллективных договоров, смотров, починов, новых форм соревнований. И, в довершение, сотен тысяч стандартов на тему: как проектировать, ставить на производство и снимать с него, внедрять и отменять, сочинять и писать, согласовывать и утверждать. Не была затронута только одна тема, – как любить.
Параллельно стала ухудшаться вся инфраструктура жизни. Катастрофически падать нравственность и расти преступность. Вырабатываться неверие и пренебрежительное отношение к обязанностям. Среди горы глупых распоряжений невозможно было разглядеть толкового и потому все они пошли выполняться предельно формально. В производственную среду все больше и больше стали внедряться партийные методы работы: болтовни, общих лозунгов, пустых мероприятий и таких же отчетов.
Вот что было на самом деле, вот почему развалилось мощное государство. Сталин был великий тактик, но плохой стратег.
Так что между правильными процедурами и правильными решениями – есть большая разница.
Или вот еще. «Наши властные структуры только сейчас начали подходить к пониманию необходимости цепочки, в составе которой власть… и человек…». Вы полагаете, что у власти отираются дураки? Ничего подобного – всё они отлично понимают, но только, как писал Раушенбах, представляющие власть (в большинстве своем – уточняю) «не любят свою страну, свой народ и действуют в интересах устойчивости собственного кресла и собственного клана. Порядочность не в числе атрибутов власти, творит она то, что порядочному человеку даже в голову не придет».
Отсюда, стабилизационный фонд, о котором вы рассуждаете с позиций здравого смысла, на мой взгляд, может быть, и наиболее вероятно, – может быть элементарной заначкой для использования «при случае», и отнюдь не в государственных интересах. Такой оборот Я придумал давно, но первым о нем открыто заявил писатель Веллер в одной из своих воскресных радиопередач.
Примерно с таких же позиций здравого смысла вы пишете о ВТО, нефтегазовой отрасли, экономике и политике, ипотеке и нацпроектах. А, на мой взгляд, и тут главным катализатором являются те же эгоистические устремления властных структур. Почитайте упомянутое интервью Семигина. Мне представляется, что в нем акценты расставлены более убедительно, и они в большей степени отражают действительность. Впрочем, чего я Вам советую: Вы и без меня прекрасно знаете об истинных причинах происходящего в нашей стране».
05.09
«Дорогой Марк! Опять не могу отказать себе, и не восхититься твоим эпистолярным мастерством.
