Я стоял неподвижно, позволяя прикасаться к себе не без страха в душе. Нелл смотрела на меня словно впервые, будто старалась запомнить, какой я. В ее взгляде была глубина и отчаянное желание. Когда она провела большими пальцами по моим губам, я шутливо прикусил один, довольно сильно.
Ее глаза расширились, ноздри дрогнули, и она втянула воздух, когда я провел языком по подушечке пальца.
Что я творю, черт побери? Но я не мог остановиться.
Она наклонилась, выдернула у меня изо рта палец и заменила его своим языком. Это безумие, я не должен ей позволять.
Но позволил. Боже мой, как позволил! Я целовал ее со всей жадностью и голодом, снедавшими меня изнутри. Мы стояли на пороге моей спальни, в нескольких дюймах от кровати. Так легко развернуть ее и уложить спиной на простыни, сорвать одежду и…
Я отодвинулся. Нелл разочарованно вздохнула.
— Ты все время останавливаешься, — упрекнула она.
Я неохотно высвободился из ее объятий. В голове царил какой-то сумбур. Несмотря на желание, я считал, что не вправе обладать Нелл. Что-то подсказывало, что нам суждено быть вместе, что-то подталкивало меня обнять ее, прижать к себе и не отпускать. Нелл желала меня, я желал ее… Но я помнил, что недостаточно хорош для нее.
— Надо поспать, — сказал я. — Можешь устраиваться на кровати.
Я собрался уйти, когда Нелл схватила меня за локоть.
— Я не хочу спать одна, — заявила она. — Я так долго спала одна. Я… Я хочу, чтобы меня обнимали. Пожалуйста! — Она вдруг снова показалась мне беззащитной.
Я не должен соглашаться. Это огромное искушение, а я еще не разобрался в себе. Но отказаться не смог.
— Это пожалуйста, — сказал я. — Я в жизни ничего так не хотел, честно говоря.
Нелл
Глава 9
Призраки: жить сегодняшним днем
Собственное тело будто ополчилось на меня: я таяла в его объятиях, в жилах пылал огонь, голову распирали вина и гнев, воюя друг с другом.
Я призналась. Я рассказала Колтону свою тайну, свою неискупимую вину. Я плакала. Прорыдала несколько часов. Целую вечность. Не знаю, сколько это продолжалось. Боже, насколько же легче мне стало!.. Но вина осталась. Я знаю, это нелепо. Знаю, но, черт побери, не могу избавиться от чувства вины.
А теперь все в миллион раз осложнилось из-за железной мощи объятий Колтона. Боже, до сих пор не могу постичь грубую, дикую, мужественную силу этого человека. Два года не пересекались, и вдруг — сидит на скамье и отчего-то поет именно нашу песню. Он стал еще больше и мускулистее. Отъявленный. Отпетый. На похоронах Колтон показался мне чудовищем — рукава пиджака едва не трещали от огромных мышц. А теперь — черт побери… Во рту пересохло, как в пустыне, когда я увидела его у Центрального парка, поющего для прохожих. Смоляно-черные волосы, падающие на глаза и на воротник, спутанные, небрежные, прекрасные, и сапфировые глаза, глядящие прямо в душу, остались прежними. Но тело… Боже, боже мой.
Татуировки превратили его торс в живую фреску — на груди стихотворные строфы, на правом плече дракон, дышащий огнем на японских мультяшных героев. Пламя лесным пожаром распространяется по спине и переходит в золотое солнце на позвоночнике, напоминающее картушку старого компаса. На левой руке силуэт соблазнительной девушки, на левом боку тоже надписи, по-моему, на латыни. Предплечья испещрены нотными строками, звездами, солнцами, черепами со скрещенными костями, железными крестами, которые перемешиваются, сливаются и соединяются в разнообразных комбинациях. Не человек, а шедевр росписи по телу. Шедевр огромных мужских мышц, твердых, тяжелых, огромных.
Он внушает трепет своей неистовой мощью, грубой брутальностью. Он до полусмерти избил Дэна. Получил при этом жестокий отпор, но даже не обратил внимания на сломанный нос, удары по ребрам и груди, глубокие ссадины на лице. Дэн — чудовище, а Колтон порвал его, как листок бумаги.
Это было самым сексуальным и самым пугающим зрелищем в моей жизни. Ярость Колтона казалась первобытной, такой мощной и раскаленной, что в комнате стало душно. У него сделался взгляд холодного, расчетливого воина, ужасающего в своей ледяной беспощадности.
Я не в силах ему сопротивляться.
Он хочет меня, но борется со своим желанием. Я его понимаю.
Он брат моего погибшего бойфренда. Это было бы… неправильно.
«Как вы познакомились?» — «О, на похоронах его брата, младшего брата, моей первой любви».
Лучше некуда.
Но Колтон… Мне с ним спокойно. Он вытянул из меня правду. Он вытянул из меня боль. Колтон знает, что такое боль. Он хорошо с ней знаком. Он сжился с ней. И с чувством вины тоже.
У Колтона есть свои секреты, и я хочу знать их все.
Я хочу прикосновений его жадного рта, его железных рук. Они нужны мне. От этого я чувствую себя живой и защищенной. Оберегаемой. Колтон убьет любого, кто тронет меня. Он едва не уничтожил Дэна. А может, и убил, не знаю.
И не хочу знать.
А вот что хочу знать, так это почему Колтон живет в Нью-Йорке один при наличии отца конгрессмена. Почему он был вынужден участвовать в подпольных уличных боях, чтобы выжить. Почему в конце концов попал в банду.
Я хочу знать, почему Колтон упорно не целует меня. Почему всегда отодвигается, отчего считает, что недостаточно хорош для меня. Ведь он самый потрясающий человек, какого я знаю. Такой несомненный талант. Глубокий хриплый, грубый голос, невероятное мастерство игры на гитаре, страстность, которую он вкладывает в исполнение песен.
Колыбельная, которую он пел мне, — самое прекрасное, что я когда-либо слышала. Такая пронзительная печаль… Одиночество и тоска, звучавшие в этой песне, надрывали сердце. Наверное, у нее нет названия — вряд ли ее слышал кто-то еще, кроме меня.
А сейчас… о, сейчас его руки обнимают меня крепко-крепко. Мне хочется повернуться и уткнуться ему в грудь, примоститься поудобнее и согреться теплом его сильного тела. Мы лежим рядом, он обнимает меня за талию, но прикосновение не кажется интимным. Оно почти покровительственное. Почти.
Я хочу большего. Осмелюсь ли я?
Да.
Я повернулась, и Колтон зашевелился, ослабил хватку, издав глубокий сонный звук. От этого тихого стона я невольно улыбнулась. Он спал на боку и не отодвинулся, когда я прижалась к нему. Я уткнулась лицом в ямку под его подбородком. Моя рука скользнула по его боку на спину. Я вдыхала его запах, позволяя жару, исходившему от Колтона, обволакивать меня. Боже мой. Может, я делаю ошибку, но сейчас мне удивительно хорошо. Никогда больше мне не захочется спать как-нибудь иначе. Другой рукой я прижала к себе подушку. Тело Колтона — убежище, где я могу расслабиться. Прижавшись носом, я чувствую, как у него на шее бьется пульс, и могу считать удары, ожидая, когда придет сон.
