— Видишь, Фома, — сказал Лобсын. — Река от холмов отошла, зелень сохнет, а ветер раздувает песок.
Местами чий образовал густые заросли, в которых то и дело впереди нас выскакивали и быстро скрывались зайцы; местами попадались хаки — плоские впадины, в которых ранней весной стояла вода, а теперь красноватое глинистое дно их высохло, разбилось глубокими трещинами на пяти— и шестиугольники, по окраинам которых верхний слой глины загнулся вверх или даже завернулся трубками. Но вот показались большие кусты тальника, деревья, и тропа неожиданно приблизилась к самому берегу реки Манас; река текла здесь очень тихо и имела всего шагов 50–60 в ширину. Тропа уходила в воду и на противоположном берегу видно было её продолжение.
— Это должен быть брод Тас-Уткель, как описали калмыки, — воскликнул Лобсын, — единственное место, где можно перебрести на тот берег. А везде в других местах чаща камышей на болоте, нельзя проехать к реке, а вода в ней глубокая, выше седла.
— В камышах кабаны наверно живут? — спросил я.
— Много кабанов и тигры, говорят, попадаются.
— Что же ты мне не сказал вчера у озера, что тут тигры есть? А мы так спокойно ночевали там возле камышей!
— Мало ли что говорят люди! Может быть кто-то пять — десять лет тому назад видел этого зверя. А я вот сколько мест объездил и нигде не видел его. Только шкуру видел один раз у монгольского князя, красивый зверь, жёлтый с чёрными полосами поперёк.
— От этого брода, сказывали, нужно повернуть вправо в холмы и там скоро увидим горы с углём. Только здесь нужно напоить лошадей, там воды мало будет, — прибавил он.
Мы заехали в реку, и лошади напились. Затем нашли тропу, которая от брода потянулась в глубь холмов подножия Джаира. Скоро на их склонах появились светло— и темно-красные слои глин, чередовавшиеся с жёлтыми и зелёными, и около полудня мы увидели довольно высокий плоский холм серого цвета с неровными склонами, на которых в разных местах зеленели кустики, указывавшие на присутствие воды.
— Вот это должен быть холм из чёрного угля, — заявил Лобсын. — Таких, говорят, тут семь или восемь — один за другим недалеко. А вода, говорят, тут не в ключе или колодце на дне долины, а на самой вершине холма вытекает.
— Надо посмотреть! Если вода есть, мы тут же возле холма палатку поставим. Но только это чудно что-то, — вода на вершине холма, а не у подножия!
Мы спешились и полезли на холм. Он весь состоял из пластин почти чёрного камня, наложенных ступенями друг на друга, частью засыпанных песком, в котором укрепились зеленевшие кусты. На плоской вершине оказалась яма в 1½ — 2 аршина в поперечнике и в две четверти глубины, заполненная чистой водой, местами покрытой чёрной плёнкой. Мы, конечно, сейчас же зачерпнули горстью воду и попробовали. Она оказалась пресной, но только с заметным привкусом чего-то смолистого, с запахом сургуча.
— Сойдёт, — сказал Лобсын. — С кирпичным чаем пить можно. И лошади будут пить.
— А это что такое? — спросил я, указывая на поднимавшиеся в одном месте со дна ямы тёмные пузыри, которые на поверхности воды расплывались в густую чёрную плёнку. Я обмочил палец в эту плёнку и понюхал — она имела ясный запах керосина.
— Вот это, видно, тот жидкий уголь, который ламы на лекарство собирают, как монголы сказали, — заявил Лобсын.
— Какой же уголь керосином пахнет? И не слыхивал я про жидкий уголь. Уж не нефть ли это сырая, из которой керосин гонят? Вот так клад мы нашли! В Чугучак привозят керосин издалека, из Баку на Кавказе, а его можно получить поблизости. Это будет повыгоднее золота!
— Верно, Фома! Ты мне как-то рассказывал, как на Кавказе добывают эту самую нефтю, как из неё на заводах керосин выгоняют, и я тогда понял, почему это самое горючее масло в Чугучаке так дорого продают.
Обойдя яму с водой, мы увидели, что в одном месте её край был немного, ниже; сюда собиралась чёрная плёнка и медленно стекала ручейком в палец ширины на склон холма, который в этом месте был не темно-серый, а чёрный и блестящий. Ручеёк тёк еле-еле, расплывался и немного ниже застывал. Я ступил на это место, и подошва сапога прилипла точно к густому вару или дёгтю.
— А знаешь ли, Лобсын, я думаю, что весь этот холм не из угля сложен, как монголы говорят, а из этой застывшей нефти. Вот посмотри, по всей стороне, куда стекает эта нефть, камень не серый, а чёрный и гладкий, но идёт такими же ступеньками, как в других местах, и кусты на нём не растут. Это всё свежая недавно застывшая, затвердевшая нефть.
— А почему в прочих местах камень не чёрный, а серый и не гладкий, точно песком посыпан? — спросил Лобсын.
— Потому, я думаю, что там он очень старый, выветрел, а песком его ветры заносят. Вот мы попробуем на огне, как будет гореть свежий чёрный и серый старый. Если серый не уголь, а та же загустевшая нефть, — он будет гореть и пахнуть, как чёрный.
— Попробуем, Фома! Это интересно.
Спустившись с холма, мы выбрали поблизости ровное место на дне долины, поставили палатку и расседлали коней. Мальчики живо набрали сухих веток, чтобы развести огонь, а мы с Лобсыном, захватив кайлу и лопату, взобрались на холм и лопатой набрали чёрной густой нефти в том месте, где сочился ручеёк, а кайлой выломали в другом месте несколько пластин серого камня. Положили на огонь сначала чёрную густую массу, похожую на полузасохший дёготь; она быстро загорелась большим пламенем с густым чёрным дымом и запахом керосина, растопляясь и растекаясь по хворосту. Когда всё прогорело, положили куски серого камня. Они загорелись не сразу, но горели так же и плавились медленнее.
— Ну, вот видишь, Лобсын, это — не уголь, а та же нефть, затвердевшая с песком. И я вспоминаю, что такую затвердевшую нефть называют асфальт, или кир. Её растопляют в котлах, прибавляют песку и делают из неё полы в домах, даже заливают улицы в городах вместо мостовой.
— Вот хорошо бы, Фома, в Чугучаке все улицы так замостить! И тогда бы на них ни пыли в сухое время, ни грязи в мокрое не было.
— Понимаешь, какой клад мы нашли! И нефть для керосина и асфальт для полов и улиц. Даже ты в своей юрте можешь себе сделать асфальтовый пол вместо земляного. Будет всегда чисто, и блохи не будут водиться, а то у вас в юртах эти кровопийцы часто спать мешают.
— Но как же тогда огонь в юрте разводить? Ведь асфальт загорится под очагом!
— Под очагом и не делай асфальта, а только кругом, вот и всё!
На огонь мальчики захотели повесить котелок для чая; они уже сбегали на холм и набрали чистой воды в яме. Но Лобсын не позволил вешать котёл.
— Его кругом закоптит, и мы все перепачкаемся, как трубочисты, — поддержал я.
