— Вот, ирод! От самого свейского короля?
— Да! — кивнул подобострастно подъячий.
— Пытать зачали?
— Нет! Вас ждали.
— Правильно! — воевода в застенок направился. Остановился на пороге:
— В приказ нужно сообщить. В Преображенский! Князю-кесарю Ромодановскому. Это не крамола, не раскол, это… — запнулся, слово подыскивая, — это измена государева! Что делать то, а, подъячий? Пытать надобно, а вдруг лишку дадим? Вдруг помрет? Ни в чем не сознавшись? Покуда Москва отзовется? С нас ведь шкуру спустят. И не только шкуру! Ох, Господи! Принесла к нам этого черта нелегкая. — воевода растерялся. На Тихона смотрел глазами белесыми. Тихон сам стоял ни жив, ни мертв. Как боярин имя князя-кесаря назвал, будто бездна разверзлась. Страхов себя почему-то представил. На кол надетого! Молчали. Потом подъячий разлепил с трудом губы слипшиеся:
— Попытать надо, только не сильно. Чтоб не сказали потом. А сами будем ждать, что князь-кесарь соизволит приказать.
— Твоя правда, Тишка. — согласился Нащоков.
Вздернули мужика на дыбу. Он не поморщился даже.
— Пяток раз, врежь ему! — Кат удивился, но выполнил. Первые капли крови с кнута упали. Истязаемый даже не вздрогнул.
— Все, все, все. — воевода разволновался. — Довольно тебе. На смерть забьешь. — Кат ничего не понимал. Он-то думал сейчас всю науку свою палаческую показывать будет.
— В мешок его, в каменный. — и шепотом Страхову на ухо, — и кормить. Что б не сдох случаем.
Через два месяца курьер вернулся. Князь-кесарь повелел оного под караулом изрядным в Москву доставить.
— Слава тебе, Господи, услышал Ты молитвы наши! — перекрестились воевода с подъячим. И скорей мужика опасного в Москву отправлять.
Съезжий двор слободы Преображенской. Самое страшное место на Москве. Вотчина князя-кесаря Ромодановского. Главная изба съезжая. Перед избой для входа крыльцо красивое — площадка на резных витых столбах, покрытая кровлей в виде двух шатров-башен с прорезными железными флюгерами наверху. С площадки вверх поднималась лестница, также покрытая кровлей.
Над самой избой возвышалась восьмигранная трехъярусная башня, вроде Сухаревской, с таким же верхом шатровым, на котором на высоком шпиле красовался железный прапор с изображением герба и короны; кровля над всей избой была украшена точеными балясинами, резными гребнями и резными подзорами и подвесами. Все это было раскрашено разноцветными красками, а корона на прапоре вызолочена.
Сюда и привезли мужика, в Севске взятого с грамотками от короля шведского. Сначала в избу. Прям под очи боярские. Изба внутри убрана по-старинному: посреди большой стол, покрытый красным сукном, по сторонам стола лавки, на некоторых из них лежали тюфяки кожаные, на столе чернильница и песочницы, а по краям подсвечники. Сидит за столом сам князь-кесарь.
— Ну да нам здесь толковать нечего, — лишь глянув на мужика, сказал Федор Юрьевич, — в застенок его.
Крепкий орешек оказался. Ну да и Федор Юрьевич тож не лыком шит. В деле пытошном опыт имел пребогатый. Сперва попробовали по всякому. Молчит. Но здесь главное терпение. У тех, кто истязает его должно быть больше. Что делали с тем мужиком описывать не будем. Побережем читателя. Приказ Преображенский может и святую инквизицию перещеголял. Изобретательностью. Мы, русские, ко всякому делу способны. К концу третьей недели пыток заговорил мужик. Много что рассказал. Одного не мог добиться от него князь-кесарь, как не спрашивал:
— Откуда изначально манифесты шведские в Москву попали? — Не сказал. Или не знал, или не хотел. Лежал на лавке широкой. Смотрел в свод каменный глазами незрячими. Не человек. Кусок мяса кровоточаший. Ни костей, ни суставов целых.
— Добить что ль? — спросил палач, кивнув на дело рук своих.
— Зачем? — удивился Ромодановский. — И так сдохнет. Как собака. Впрочем, можете выбросить. Пусть собаки и сожрут его.
В листах пытошных большой список имен вышел. По всей Руси. От деревень поморских до границ западных и южных. Начали брать. По Москве — человек двадцать, в Астрахани — подъячего Кочергина, в Нижнем — посадского Иванова Андрея, в Дмитрове — посадского Большакова, в Симоновым монастыре — старца Захария и так человек с полсотни.
В Севск опять курьер поскакал казенный. Вознаградить службу государеву пожелал сам Ромодановский:
— Хорошо что эти дурни пытать его не стали. Ума хватило. А то б загубили все дело. И его бы умертвили неумеючи, и самих бы пришлось на плаху отправлять за нерадение. Воеводе — полсотни рублей серебряных, а подъячему — десятку.
Окромя наград, предписывалось взять некоего крестьянина Ефимку Никонова, старой веры, что обитается в деревне Семеновка, неподалеку от Севска. Заковать в цепи и в Москву отправить.
Страхов сам отправился в Семеновку. Два десятка казаков городовых с ним. Ефим в окно издалека их увидел. Понял, что за ним:
— Наташа, — крикнул. Девушка вбежала в горницу. — Бери мать и бегите отсюдова.
— Куда бежать-то, батюшка? И что случилось? — испугалась она.
— Не спрашивай! Спасайтесь! — быстро говорил отец, — я навстречу им пойду. Задержать постараюсь. А вы бегите. Да, Наташа, — вдруг вспомнил, — если что, за иконы загляни, там для тебя бумага одна лежит. Прощай! — дверь хлопнула. Ефим пошел навстречу подъячему.
С опушки женщины наблюдали, как казаки завели Ефима назад в дом. Руки были у него за спиной стянуты. Мать плакала тихо в платок. Наташа гладила ее, успокаивала, хоть и у самой сердце заходилось. Где-то через час вся процессия вышла из их дома. Отца вели по прежнему с собой. Что-то еще везли казаки.
— Добра небось пограбили. — догадалась Наташа. — Хотя что брать у нас, Господи!
Из под крыши дома дым показался. Подпалили.
— Матушка, бежим! Надо, хоть скотину вывести. — рванулась девушка. Мать обессилено опустилась на траву. Пока Наталья бежала, наказ отцов вспомнила:
— За иконами!
Когда подбежала к дому уже вовсю полыхала крыша. Заскочила, платок схватила, что полу оброненный лежал, лицо от жара и дыма прикрыть. Пробралась к иконам, руку сунула, схватила бумажку какую-то и бежать. Повезло. Выскочила. За ней уж бревна подволока рушиться начали. Закашлялась на дворе от дыма едкого. Еле отдышалась и к сарайке, где корова была, козочек пару. Успела таки. Выпустила скотину.
Глава 14 Кровавый маскарад
«Не без основания и не случайно!»
Вергилий
Еще до взятия Дерпта русские обложили Нарву. Но без осадных орудий штурм не начинался. Стояли там же, где и четыре года назад. Настрой только был другой. Гарнизон крепости возглавлял тот же энергичный полковник Горн.
