летчик, не моряк, не космонавт, а преступник. Я бы на ее месте тоже помалкивала.
— Я не хочу в Москва-сити, — говорю Антону, опомнившись, что в его тамошних апартаментах был убит Радик.
— Там все убрали.
— И воспоминания?
— Не думай об этом.
— Не могу.
Сжав челюсти, Антон едва сдерживается, чтобы не наорать на меня. Но не хочу я туда! И так паршиво себя чувствую.
Перестроившись в другую полосу, Антон разворачивается на ближайшем повороте и въезжает на парковку трехзвездочного отеля. На пять звезд, видимо, мне рассчитывать рано. Но это я так, иронизирую.
— Сойдет? — Смотрит на меня, заглушив двигатель.
— Если здесь ты никого не убивал.
— Пока нет. — Он выходит из машины, огибает и открывает для меня дверь. Я уже и не рассчитывала, что от него можно дождаться обходительности.
Вкладываю свои похолодевшие пальцы в его ладонь и чувствую, как вверх по руке взбираются тонкие струйки тепла. Сколько раз он хватал меня, а подобных ощущений не было. Он был моими тяжелыми, колючими кандалами. Сейчас же напоминает оголенный провод — единственное, за что я могу ухватиться, оказавшись над бездной.
— Знал бы, что ты наследная принцесса, с самого начала бы так с тобой обращался, — с кривой улыбкой хмыкает он, взглянув мне в глаза.
— Ты говорил, что Лев Евгеньевич бесплодный, — напоминаю я.
— Я говорил, что он стал бесплодным после ранения, — уточняет Антон и, хлопнув дверью, ведет меня в здание отеля.
На ресепшене оплачивает номер для двоих. Радует, что не для новобрачных, который нам очень рекомендуют, не упустив сладкую фразочку: «Вы такая красивая пара!»
Просторная комната, погруженная в нежный свет приглушенных торшеров, располагает двуспальной кроватью и небольшим диваном. Две тумбочки, кофейный столик, шкаф, туалетный столик с зеркалом и пуф. Отдельный балкон, задернутый легким шифоном, и душевая, отгороженная матовым стеклом. Все просто, но в то же время изысканно.
— Меню и винная карта, — администратор указывает на столик и поправляет вазу с цветами. — Номер для заказа. Наш официант доставит ужин в течение двадцати минут. За исключением мяса некоторых видов прожарки…
— Мы не голодны, — перебивает ее Антон, отдернув штору и открыв балконную дверь. — Оставьте нас. — Вынув из кармана бумажник, достает зеленую купюру и бросает поверх меню. — Убедительная просьба не беспокоить.
— Поняла. — Девушка сминает деньги и быстро уходит, тихонько щелкнув дверным замком.
Я ловлю на себе его сосредоточенный взгляд и инстинктивно обнимаю плечи. Странно это — вдруг узнать, что ты дочь монстра, который едва не стал твоим свекром…
— Так значит, мы с тобой, по сути, сводные? — бормочу, отчего в его глазах загораются угольки бешенства. — Пожениться у нас не получится. А то это уже попахивает инцестом, — нервно усмехаюсь, впервые нащупав реальный повод не выходить за Антона, но вдруг осознав, что я как-то уже смирилась с мыслью быть его невестой.
Антон отходит к маленькому холодильнику и, сев перед ним, перебирает бутылки и жестяные банки. Найдя энергетик, откупоривает и делает глоток, спиной подперев закрывшуюся дверцу. Вытянув вперед одну ногу и подогнув другую, упирается в нее локтем.
— Что ты знаешь о молодости своей мамы? — спрашивает, не спеша делиться со мной своими знаниями.
Я сажусь на край кровати и поправляю подол платья, пытаясь закрыть им колени.
— Мама родом из Томской области. Дедушка умер, когда она еще в школе училась. Поэтому после выпускного мама уехала в Москву на заработки. Накопила денег и перевезла бабушку в Подмосковье. А вскоре я родилась, и мама созрела для учебы. Заочно училище окончила, пока я мелкой была, и вернулась из деревни сюда. Так мы с ней и жили: она работала воспитателем, я училась, на выходные ездили к бабушке.
Антон делает еще глоток, облизывает губы и произносит:
— Деньги, на которые твоя мама перевезла бабушку из Томска, были заплачены ей за аборт. И судя по тому, что ты сейчас здесь, никакого аборта твоя мама не сделала.
Горький ком в горле перекрывает мне дыхание. Глаза начинает щипать. Я нервно тереблю ткань платья, стараясь держать себя в руках. Ведь понимаю, что моя встреча с Громовыми была лишь вопросом времени. Не надо искать виноватых и сожалеть, что где-то что-то пошло не так. Все предрешилось еще тогда, двадцать два года назад, когда мама связалась со Львом Громовым.
— Что ты знаешь об этой истории? — спрашиваю я его же тоном, осмелившись поднять лицо.
— Ты действительно хочешь услышать это от меня?
— Из мамы ни слова не вытянешь, так что выкладывай… братик…
— Не называй меня так, — напряженно морщится он.
— Алика же называет, — пожимаю я плечом и, на секунду задумавшись, улыбаюсь.
У меня есть сестра. Младшая сестренка, о которой я с детства мечтала. Хоть что-то хорошее во всем этом дурдоме.
— Это было пять лет назад, — начинает размеренно рассказывать Антон. — Нахлеставшись на своем юбилее, Лев Евгеньевич излил нам с Ринатом душу. Пришлось ресторан до самого утра выкупать, пока батя так и не уснул на столе. Это был единственный раз, когда я видел в его глазах настолько бездонную скорбь. — Очередной глоток из банки отправляется к нему в рот. — Он рассказал нам историю, в которую мы и верить-то не хотели. Даже не обсуждали ее потом. Ни разу… Еще по молодости, когда полный сил и перспектив Лев Громов только женился на дочери своего чехословацкого партнера, была у него горничная. Хорошенькая девчонка — простая, работящая, исполнительная. Из всего женского персонала только она не клеилась к боссу. Привыкший, что вся прислуга перед ним стелется, Лев Громов с ума сходил от ярости. Буквально задался целью любыми путями влюбить ее в себя. Да так заигрался, что сам втрескался по уши. Ксюша об этом узнала, но ничего не могла сделать. Ее отец к тому времени обанкротился, и только муж мог обеспечить ей роскошную жизнь. Как ты понимаешь, о разводе не было и речи.
— Эта хорошенькая девчонка — моя мама, да?
— Он не называл ее имя. Говорил: «Она… она… она…» Словно боялся произнести и умереть от инфаркта. Она была его любовью и стала крестом на всю жизнь. Исчезла внезапно, будто и не было никогда. Он искал ее, но дом в Томске уже был продан, а сами Вольские как
