В тюрьме эксперты неоднократно предупреждали, что он опасен. Несколько анализов показали бы причину этого.
Моя самая большая надежда заключается в том, что люди извлекут уроки из этой истории. Что, если ваш шести– или семилетний ребенок ведет себя как «чудик» – как навязчивый, жестокий, невосприимчивый дикий зверь у вас в гостиной? Не стоит ли провести несколько исследований? И если анализы показали тот же самый общий профиль, не стоит ли внимательно последить за этим ребенком, дать ему некоторые дополнительные рекомендации и отправить на психотерапию? Разве это не важно?
Разве это не могло бы спасти чью-то жизнь?
Я постоянно думаю – какая это душераздирающая история. Джек Блейк и зола в подошвах его ступней. Карен Энн Хилл и ее кролик. Стольких жертв объединила болезнь: проститутки, некоторые с психическими расстройствами, некоторые со СПИДом, работающие на улице ради сутенеров и своих привычек. Все эти люди слились в маленькое серое сплетение несчастий, болезней, бедности, зависимостей, отчаяния.
Так что это история об очень многом, но разве, по большей части, она не печальна?
Эпилог
1.
Большую часть фотографий Карен, своей убитой дочери, Хелен Хилл потеряла во время пожара. Немногие уцелевшие снимки почернели по краям и хранились в запечатанном пакете вместе с обугленным извещением о похоронах. От пакета исходил слабый запах сгоревших цветов.
– Я чувствую запах каждого лепестка, – сказала мать, – особенно роз и гвоздик. – Она немного картинно выдохнула, когда гость уловил сладковатый пыльный запах и кивнул.
– О, – взволнованно сказала она, – вы тоже чувствуете? Выходит, не только я?
2. Хелен Хилл
Карен было бы уже около тридцати, если бы она осталась жива, но для меня ей всегда есть и будет восемь лет. Ее убийство все еще реально, все еще пугает. Я так и не оправилась от страха с той самой ночи, когда отец Дост сказал мне, что она мертва. Я спешу домой с работы и резко захлопываю дверь. Когда я дома, мне никто не может навредить, меня никто не может тронуть.
Я не верю ни в рай, ни в ад, но у меня есть ощущение, что Карен ждет меня. Я не знаю, где именно. Не знаю, сможем ли мы увидеть друг друга, смогу ли я взять ее к себе на колени и сказать, что люблю ее. Может, мы просто будем вместе как две души. Но я снова увижу свою девочку.
Да, я хотела бы, чтобы Артур Шоукросс был мертв. Чтобы он не причинил мне этих мучений. Мне так жаль семьи, которые пострадали от него. Когда я увидела газетную статью, в которой рассказывалось о жестоком отношении людей на севере штата Нью-Йорк к его родителям, я стала думать о его матери. Я подумала, что она еще одна жертва, такая же, как Карен. Поэтому я узнала номер ее телефона в справочной и позвонила.
Как только она ответила, я услышала боль в ее голосе. Она спросила:
– Еще один репортер? Мне нечего сказать. Оставьте меня в покое.
Она заплакала. Я подумала, что в эти дни ей не остается ничего другого, как только сидеть без дела и плакать. Мое сердце забилось в груди.
– Миссис Шоукросс, – сказала я, – я не репортер. Я – Хелен Хилл.
– Кто?
– Я мать Карен Энн Хилл.
Она рыдала и рыдала, и я тоже вместе с ней.
Я сказала:
– Я звоню не для того, чтобы причинить вам еще больше боли. Я думаю о вас весь день.
Она сказала:
– Ох, моя дорогая, какой ужас вы пережили.
Мы обе еще немного поплакали. Потом она снова заговорила, но уже другим голосом, напряженным, настороженным.
– Мне звонили репортеры, пытались одурачить меня. Это действительно вы, миссис Хилл? Это действительно вы?
Она так тяжело дышала, что едва могла говорить. Позже я узнала, что у нее были проблемы с сердцем.
– Да, это я, миссис Шоукросс, – сказала я. – Наверное, мне следовало позвонить вам много лет назад, но я не могла.
– О, нет, моя дорогая, – ответила она. – Это я должна была позвонить вам.
– Я не была готова. Все эти годы я жила в оцепенении. Но не думайте, что я не думала о вас, о вашей семье. Я знаю, через какие муки вам пришлось пройти.
Она вздохнула:
– Я знаю, каково это – потерять ребенка.
Ее голос звучал опустошенно. Она сказала, что видела жертв Арта во сне, и это не давало ей спать. Ей и ее мужу приходилось опускать шторы. Люди отпускали непристойные шутки, даже звонили посреди ночи и спрашивали: «Сколько еще убийц вы вырастили за последнее время?» Их оскорбляли в магазинах, так что им приходилось уезжать из родного города и делать покупки за тридцать километров от дома, где их никто не знал. Родственники и друзья обналичивали для них чеки. В течение дня мистер Шоукросс, глава семьи, выбирал подходящее время, когда поблизости никого не было, чтобы забрать почту. Работая с машиной, он каждый раз скрывался за одеялом.
Она рассказывала, а я подумала, что в некотором смысле эти люди понесли еще более тяжелое наказание, чем их сын. Я не могла понять, почему Уотертаун не проявил к ним больше сострадания. Меня все эти годы поддерживали моя семья и друзья в Рочестере. В этом отношении мне повезло. Сердца в Рочестере полны любовью.
Она снова заплакала, и я сказала:
– Хочу, чтобы вы знали, что никогда, ни на секунду у меня не возникало плохих чувств по отношению к вашему мужу, к другим вашим детям, к кому-либо из вас.
Я дала ей свой адрес и номер телефона и сказала:
– Если когда-нибудь вы захотите поговорить со мной, просто позвоните. Нам не обязательно говорить об этом… происшествии. Не обязательно говорить о вашем сыне или моей дочери. Когда вам просто захочется поговорить, я всегда вас выслушаю.
В ее голосе звучала такая благодарность. Держу пари, она поблагодарила меня пять раз. Ей хотелось знать, видела ли я Клару, женщину ее сына.
– Только по телевизору, – сказала я.
В ее голосе зазвучали резкие нотки.
– Не знаю, почему эта женщина звонила мне домой. Я не стала с ней разговаривать. – Потом она спросила: – А вы видели Артура по телевизору?
– Да.
Она застонала.
– Вы видели его? Он выглядит ужасно. Мой сын выглядит как старик. Я была потрясена. Посмотрите, что с ним сделала тюрьма.
Ее голос звучал так устало, так обиженно, но она все еще беспокоилась о своем сыне! Он рассказал в газете всю эту ужасную ложь о ней
