оставляют прямой, а выгибают в другую сторону.
Извините, если кого обидел.
19 апреля 2005
История про Маннергейма (III)
…Причём, когда я читал это в книге Элеоноры Иоффе, то во мне росло чувство смутного раздражения, и одновременно, её книга мне нравилась — это было лучшее из того, что я читал о Маршале Финляндии — я имею в виду полные биографии.
Мне нравилось, что там много текстов, введённых впервые в оборот. Но при этом как то ужасно не нравилось общее впечатление от интонации. Самое простое (и самое неинтересное) сказать, что коли человек пишет в списке среди прочих благодарностей "Неоценимой была финансовая поддержка финского фонда Е. и А. Вихури, благодаря которой этот проект смог осуществится"- так, значит, в рамках гранта автор должен был делать определённые реверансы. То есть, не хвалить Маннергейма, конечно, а отнестись с пониманием. И если"Чрезвычайно важным было доверие, оказанное мне Фондом Густава Маннергейма и родственниками маршала, разрешившими использование личных архивов маршала Финляндии", то человек, долго и много занимающийся какой-нибудь исторической персоной, должен ходить между струй.
Не придёшь ведь в какой-нибудь фонд со словами:
— Я хочу написать книгу о вашем основателе, чтобы доказать, что он — полное ничтожество и надутый гондон. И я сдержу своё слово — порукой тому мои предыдущие работы по этому вопросу.
А, может, примеряя историю на себя, биограф понемногу вживается в роль адъютанта при своём персонаже. Издевается над ним, вышучивает — но связан с ним незримой нитью. Эта нить крепнет, и герой становится тебе ближе. Ты перечисляешь его ошибки, но привешиваешь к концу каждой фразы искупительное", но…"В этом смысле мне очень нравится одно место из самого известного романа Юлиана Семёнова: "Нигде в мире, — отметил для себя Штирлиц, — полицейские не любят так командовать и делать руководящие жесты дубинкой, как у нас". Он вдруг поймал себя на том, что подумал о немцах и о Германии как о своей нации и о своей стране. "А иначе мне нельзя. Если бы я отделял себя, то наверняка уже давным-давно провалился. Парадокс, видимо: я люблю этот народ и люблю эту страну". При этом со стороны на человека моего круга вся эта история с Маннергеймом производит странное впечатление — время меняется, и, как только достаточно поколений умрут, всё будет иначе — ненависть к наполеоновским солдатам давно раритетное чувство. Допустим, я писал бы книгу о каком-нибудь олигархе — и вполне показывая красоту административного решения, старался бы сказать — обязательно сказать, но сказать легче — о его цене, людях с дыркой в голове и утёкших за кордон ресурсах. Это повествование было бы отстранённым, но в жизни никакой отстранённости нет — и мы это знаем.
У Фаулза рефлексирующий молодой человек бормочет "Возможно, Лилия де Сейтас предвосхищала законы взаимоотношений полов, какие установятся в двадцать первом веке; но чего-то не хватало, какого-то жизненно важного условия — как знать, не пригодится ли оно в двадцать втором?". Что-то ускользающее, жизненно важное для двадцатого века не впускает меня в общечеловеческий двадцать первый.
При этом это тот грех, который я чувствую остро именно потому что сам к нему привержен — в тот момент, когда говорю о прошлом и людях прошлого.
Извините, если кого обидел.
21 апреля 2005
История про неуверенную жизнь с электронными деньгами
Я вот тоже прочитал "Криптографа" Хилла. Что в этой книге хорошо, так это издательская аннотация:«2020 год. Мир нисколько не поумнел, но тщательно это скрывает. Реальных денег не существует — их заменили электронные: СофтГолд, электронная валюта, которую невозможно взломать, идеальный код. Его создал Джон Лоу, первый квадриллионер на земле, великий Криптограф. Он гениален, с этим никто не спорит. И ему есть что скрывать. Выяснить, почему он лжет, выпадает налоговому инспектору Анне Мур. Эти поиски истины дорого обходятся ей, всему человечеству и самому Джону Лоу. Порой рискованно отвечать на вопрос: "О ком ты думаешь, думая о деньгах?" Завораживающий роман современного британского поэта Тобиаса Хилла о любви, деньгах и криптографии — впервые на русском языке». Это образец хорошей аннотации — остроумной, соответствующей содержанию, и написанной по-русски. Если меня прочитает кто-то из начальников человека, написавшего это — пусть ему дадут три дня к отпуску и каких-нибудь пряников.
Единственно, с чем бы я не согласился в ней, так это со словом «завораживающий». Сдаётся мне, что этот роман просто скучный.
И вот почему: всё именно так, как говорит аннотация — идея прекрасна, не захватана ещё тысячами литераторов, как пресловутый киберпанк или грохот космических войн в пустоте. Книга-притча о деньгах, которые суть только намагниченные кусочки сплавов. Притча о деньгах недалёкого будущего, которые зиждутся только на доверии к ним, а дунь-плюнь Алиса-великан, крикни:
— Да вы всего лишь колода карт! — и развалится весь этот мир, обнулится во всех смыслах этого слова, перезагрузится и изумится. Тогда заплачут вдовы, повыгорят поля, а то и встанет гриб лиловый и кончится Земля, как спел в своё время Городницкий. Или, наоборот, возникнет какое-то новое перемешанное общество.
Но реализовано это всё уныло. Томас Хилл написал такой soft-интеллектуальный женский роман, в котором если есть незамужняя женщина старше тридцати, которую мать упрекает за отсутствие личной жизни, и если есть на пути миллионер, то вся гамма переживаний известна наперёд.
Рецепт soft-интеллектуального романа не очень сложен — несколько цитат из Т. С. Элиота (без них почему-то не обходится), да ещё монополия глаголов настоящего времени — «Она печально глядит из окна на снег. Дома у неё хорошая библиотека, и вот она листает тома с тем же количеством запятых, что и количество слов, которая она употребляет за рулём. Она курит, разглядывая косые кольца и круги, а потом спускается в кофейню с недурным бланманже, и говорит коллеге о перемене веков и путанице времён, и видит, как его взгляд тупо сосредотачивается на ноже или вилке». Это не цитата из романа, если кто не догадался. Движение героев медленно и беззвучно — как траектория рыб в аквариуме, а любовь снула и печальна.
Это мне напоминает бессмертные записные книжки Ильфа, где говориться: «Диалог в советской картине. Самое страшное — это любовь. «Летишь? Лечу. Далеко? Далеко? В Ташкент? В Ташкент». Это значит, что он давно её любит, что и она любит его, что они поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание». Но из того, что книга
