Оставалась слабая надежда на то, что поэт явится за гонораром. Но вероятность сего была очень мала. К тому же нельзя было исключать, что злодей имеет непосредственное отношение к журналу. Уж больно точно был подобран момент появления «Метрессы»: все последние дни редактор, метаясь в любовных муках брошенного селадона, опустошал к вечеру полштофа мартелевского коньяку. Как метко съехидничал Померанцев, только спьяну и можно было отдать такое в печать.
В отделе писем Ардашеву пошли навстречу и разрешили покопаться в картонных ящиках «самотека» — так здесь называли нескончаемый поток корреспонденции, шедший со всех концов необъятной России-матушки в самый популярный литературный сборник страны. Любой начинающий поэт или писатель, нервно покусывающий кончик пера, буквально мановением волшебной палочки мог проснуться известным, если его напечатали в «Ниве». Шутка ли, еженедельный тираж перевалил за 300 000 экземпляров! Стать вровень с Тютчевым, Блоком, Есениным и Фетом — это ли не мечта любого «самотечника»?
Померанцев и Клим Пантелеевич погрузились в «черную дыру» писем. Казалось, им не будет конца. Картонные коробки всевозможных размеров занимали чуть ли не четверть небольшой комнатки. И это были послания только за последние три недели. Все остальное уже вывезли. Не сегодня завтра избавятся и от этих. Ардашев безжалостно отбрасывал прозу и пробегал глазами лишь по стихотворным строчкам. Когда Феофил Синюхин — сотрудник редакции, задобренный бутылкой портвейна № 211, наливал себе очередной стакан, Клим Пантелеевич, откинувшись на спинку стула, проронил устало:
— Кажется, нашел. Очень похоже на него. Судя по дате на почтовом штемпеле, отправлено за два дня до нападения на модистку. Дальше, я думаю, искать нет смысла. Полюбопытствуйте. — Ардашев протянул письмо репортеру.
— С превеликим удовольствием, — тот взял листок и прочитал вслух:
Незнакомка
Каламянковое небо над глазетовым гробум. Я с тобою счастлив не был, не смеялся под дождем, Не терялся в лабиринтах плотских, дьявольских утех, И ни роз, ни гиацинтов не дарил тебе при всех, Не гулял с тобой в Марселе, не встречал на Сен-Дени, На истерзанной постели не писал тебе стихи. Старый дьяк кадилом машет, стонет ветер над тобой, И тихонько вьюга плачет над могильною тоской, Незнакомая знакомка, нелюбимая любовь, Перекошенная кромка, замороженная кровь.
— Посредственные стишки, господа, не находите? — слегка заплетающимся языком выговорил Синюхин, уже прикончивший вино с характерным розовым ярлыком. — И даже не стихи, скажу я вам, а так-с, словеса рифмованные, и притом весьма слабенькие, невыразительные. Другое дело вот это, — он картинно заложил за спину правую руку, тряхнул шевелюрой и продекламировал:
Вот наступил вечер… Я стою один на балконе… Думаю все только о вас, о вас. Ах, ужели это правда, что я целовал ваши ладони, Что я на вас смотрел долгий час?.. Записка?.. нет, это не вы писали! Правда, — ведь вы далекая белая звезда? Вот я к вам завтра приеду — приеду и спрошу: Вы ждали? И что же это будет, что будет, если я услышу: «Да!..»
Вспомнил на досуге, из раннего, — тихо выговорил журналист. Явно растроганный собственным чтением, он смахнул набежавшую слезу и полез в портсигар за папиросой.
— Позвольте-позвольте, сударь! — возмутился Померанцев, вставая со стула. — Вы-то здесь при чем? Это же Всеволод Князев. Поэт и гусар. Вы прочли посвящение актрисе Глебовой-Судейкиной. Несчастный двадцатидвухлетний офицер разрывался между любовью к ней и к… Михаилу Кузьмину. В итоге он решил не достаться никому и — покончил с собой. Драма!
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— А я и не отрицаю, — развел руками газетчик. — Да, именно его стихи я и вспомнил. — Он вздохнул тяжело и добавил: — Действительно, трагедия-с.
— Ага, трагедия, — сквозь зубы выговорил статский советник, — в Персии такая «трагедия» называется «бачэ-бази».
— Простите? — не понял Померанцев.
— Содомия. Однако вернемся к нашим стихам…
Но не успел Ардашев докончить свою мысль, как в дверном проеме возникла фигура сыщика Игнатьева. С нескрываемым удивлением он уставился на статского советника и выговорил:
— Вы здесь? Стало быть, и вы нашли этот номер «Нивы»?
— Да, и не только его. Вот еще одно творение. — Он протянул листок. — Я уверен, оно тоже принадлежит Супостату.
Игнатьев повертел бумажку в руках и, покачав головой, усомнился:
— А с чего вы взяли? Тут же нет подписи.
— Во-первых, оно, как и «Метресса», напечатано на машинке. Обратите внимание, что буква «н» и здесь, и там несколько завалена. Следовательно, машинка была одна и та же. Во-вторых, в первом стихотворении встречалось: «фильдеперсовые чулочки», «платье с кружевом аграмант» и «лента красная»; в этом же: «каламянковое небо над глазетовым гробум» и «перекошенная кромка». Таким образом, можно сделать вывод, что преступник связан со швейным делом. Это подтверждает и характер увечий Анны Извозовой. Ее лицо изуродовали колесом раскройного резака. Именно оно и оставило такие глубокие следы.
— Звучит убедительно, — согласился полицейский. — Только вот попробуй отыщи его! В Петрограде одних ателье и швейных магазинов — не сосчитать! А сколько мелких мастерских? Сотни! Что касается «Мадам Дюклэ», то все работники мной опрошены и проверены. У каждого из них имеется алиби, как в отношении нападения на белошвейку, так и убийства Вяземской. — После некоторого раздумья он добавил: — Что ж, тогда есть смысл напечатать «Незнакомку», а потом поместить в журнале объявление, мол, просим автора явиться за гонорарием. Вот тут-то мы его и прихлопнем, как муху на оконном стекле.
Клим Пантелеевич пожал плечами:
— Откровенно говоря, сомневаюсь, что он придет за деньгами. Ему не деньги нужны, а слава. Да и не настолько он глуп, чтобы попасться на этот крючок. Можно допустить, что Супостат пришлет посыльного, как он уже это делал. Правда, если вы сумеете незаметно проследить за ним — тогда есть шанс. Но очень слабый. Он ведь и посланца своего порешить может. Ему терять нечего.
— К сожалению, другого выхода у нас нет. Да, действительно, эта ниточка тонкая, но не воспользоваться такой возможностью мы не имеем права.
— Позволю согласиться только с первой частью вашего предложения — напечатать «Незнакомку». А дальше — ждать. Возможно, он опять отправит мальчишку с третьим «творением». Вот тогда ему и скажем, чтобы господин, который его прислал, явился за гонораром. Вы только посулите сорванцу целковый, и — вот увидите! — он его из-под земли достанет. Тут филера и пригодятся.
— Я не вижу сложности попробовать оба варианта. Неизвестно, какой из них окажется удачным.
— Так ведь спугнете же!
— Не извольте беспокоиться. У нас мастера высшего класса.
— Тогда уж вставьте в объявление строчку, что, мол, редакция желает обсудить с автором «Незнакомки» возможность постоянного сотрудничества. Может, удастся сыграть на его тщеславии?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— А вот это хорошая мысль! Благодарю, мы, возможно, воспользуемся вашим советом, если редактор будет не против.
— Скажите, а приметы злоумышленника у вас уже есть? Возможно, это облегчило бы его поиск.
— Кроме того, что он весьма высокого роста, нам, к сожалению, ничего не известно, — ответил Игнатьев и развел руками.
— Высокого роста? — усомнился статский советник. — А с чего это вы так решили?
