Читаем без скачивания Привидения на цыпочках - Валерий Гусев

– Вот! – возмутился Алешка. – Вместо всяких фитнесов и фирм построили бы лучше дом для бездомных.

– Фирма деньги платит, – сказал я. – А бездомным людям платить нечем.

Побродили мы вокруг полянки, посмотрели. И поняли: никакого спортивного комплекса здесь не будет, все это вранье. А будет обычная свалка. Сюда уже заезжали самосвалы и сбрасывали всякий мусор.

Наш родительский комитет, к слову сказать, не сидел сложа руки – возмущался и писал грозные письма во все адреса. К нам даже из газеты приезжали. И еще какие-то комиссии. И даже телевидение. Они засняли вырубленные деревья, пеньки от них, записали гневную речь директора и уехали. И на следующий день дали репортаж. Молодой корреспондент, чем-то похожий на Кошкинда, восторженно сообщал, как преображается наша замечательная столица. Как на месте пустырей и «диких» детских площадок возникают прекрасные постройки современной архитектуры. Как на месте сорных древесных пород возникают «рукотворные насаждения» в виде благородных кленов и голубых елей.

– Конечно, – завершил свой сюжет корреспондент, – некоторые несознательные жители выступают против прогрессивного строительства и пытаются стихийными методами ему помешать, но… – И тут он включил нашего полковника, который на экране взъерошил усы, решительно взмахнул рукой и рявкнул: «Этому не бывать!»

А ведь на самом деле рявкнул Семен Михалыч совсем в другом смысле.

И строительство шло себе и шло. Как сказал один из узкоглазых рабочих: «Собака лает, а караван верблюдов идет».

– Сам ты верблюд! – сказал ему Никишов.

– А ты собака! – не остался тот в долгу. И пошел в свой вагончик. Наверное, плов готовить.

– И чего ты, Серега, на него набросился? – спросил вдруг Алешка. – Он ведь не виноват.

– А мне все равно, кто виноват, – холодно отрезал Никишов. – Я их сюда не звал.

Сельянов дожевал яблоко (он все время что-нибудь жевал) и сказал:

– Я – тоже. Я без нашего стадиона толстеть начал.

Приврал немного: Андрюха толстеть с самого рожденья начал. А на стадионе он обычно сидел на скамеечке, что-нибудь жевал и наблюдал за достижениями наших спортсменов.

Лешка не стал спорить. Он только усмехнулся. Но с таким превосходством, что мушкетеры растерялись. Только Юраша Козлов спросил:

– А тебе что, стадион не нужен? Ты за кого? Ты за них или за нас?

– Я за справедливость, – скромно ответил Алешка и потупил глазки.

Сегодня первым уроком у нас была литература. Бонифаций про Анну Каренину нам рассказывал. Так трепетно, будто она его родной тетей была. Но я плохо его слушал. Я прислушивался к шуму за окном, на стройке. Там была какая-то суета и ругань. Галдеж стоял сплошной. Непонятный. Во всех классах учителя стали захлопывать окна. А с улицы неслось:

– Искру проверил?

– Да есть искра!

– Топливо подается?

– Еще как!

– Так что ж он молчит?

И все эти фразы сопровождались, как говорит Бонифаций, крутой ненормативной лексикой. Ругательствами, если по-простому.

Тут чей-то другой голос вмешался, совсем рядом, прямо у меня над головой:

– Оболенский, а вот вы как оцениваете Стиву Облонского? – Бонифаций, когда на нас сердится, на «вы» нас называет. – Можете не вставать.

– Облонский? – переспросил я, выигрывая время. – Стива? Аркадич? Это который ее брательник?

Выиграл! Звонок прозвенел. И мы помчались во двор. Алешка уже был там. Прилип к забору. А за забором строители столпились вокруг автокрана. Капот у него был поднят, и из-под него торчали задние части водителя. Передними он вовсю ковырялся в моторе. А все вокруг давали ему советы. Особенно – прораб. Он опять был весь красный и злой. Оказывается, пришел панелевоз, а автокран никак не заводится, разгружать панели нечем. Водитель панелевоза тоже ругался:

– Мне тут у вас стоять нечего! Мне за простой не платят! Мне за рейс платят! – И он тоже полез под капот крана.

Алешка с таким интересом наблюдал и слушал, что я даже его заподозрил.

– Ты что! – возмутился он. – Наши родители своих детей на стройплощадку не допускают. Это, Дим, какие-то непримиримые мстители.

Зазвенел звонок, мы вернулись в школу.

К концу занятий машина так и не завелась. Водитель панелевоза, ругаясь, отцепил прицеп и уехал. А водитель автокрана так и остался торчать под капотом, время от времени забираясь в кабину и пытаясь запустить двигатель.

– Мне прямо жалко его, – сказал Алешка.

– А мне нет, – сказал подошедший Никишов. – Плохой водитель. Машину не знает. – И усмехнулся.

Ближе к вечеру я пошел в школу – на занятия нашего драмкружка. Вернее, нашего школьного театра. Вел эти занятия все тот же фанат Бонифаций. Ему уроков мало. И он ставит на сцене пьесы по школьной программе. Чтобы мы лучше усваивали материал. И глубже проникались великими идеями и тонкими чувствами.

У дверей школы я встретился с чумазым водителем автокрана и злым прорабом. В руках прораба почему-то была грязная губка.

Они поднялись на второй этаж и прямиком прошествовали в кабинет директора. Я, конечно, такой случай упустить не мог. И стал подслушивать за дверью. Благо разговор был громкий.

– Вот! Полюбуйтесь! – слышался голос прораба. – Ваша работа! Ваших партизан!

Что отвечал директор, я не слышал – он говорил негромко и спокойно. Бывший офицер, выдержанный такой. Водитель тоже помалкивал. Зато прораб разорялся за троих:

– Автокран простоял весь день! Кто-то засунул в выхлопную трубу эту гадость! Разберитесь и накажите! И чтобы впредь такого не было!

Голос прораба слышался все ближе – я догадался, что он идет к двери, отбежал и спокойно пошел по коридору.

Дверь кабинета распахнулась.

– Или мне в милицию обратиться? – бушевал прораб.

– Во-первых, – спокойно ответил Семен Михалыч, – я не уверен, что это сделали мои ребята. Во-вторых, у вас есть охрана. Все претензии к ней. А в-третьих, у меня встречная просьба: старайтесь поменьше шуметь на вашей стройке. У нас ведь занятия идут.

– Ну! Это не в моих силах! – фыркнул прораб. – Как это можно строить тихо?

– Постарайтесь хотя бы, чтобы ваши орлы громко не ругались.

Прораб аж расхохотался.

– Вы взрослый человек! Где это вы видели стройку без крана и без ругани? Это уж, извините, специфика производства. Тут я бессилен.

– Что ж, у меня тоже специфика, – пожал плечами наш полковник. – Я не следователь. – И он вернулся в кабинет.

Вот так начались на стройке странные события. Будто новое здание возводили на заколдованном месте. Как-то все у них не ладилось. Можно было даже посочувствовать. Если бы, конечно, не грустная картина разорения нашего родного стадиона.

Как-то вечером (за ужином, конечно) папа спросил нас:

– Что у вас там творится?

– Где?

– На стройке. Там какое-то вредительство идет.

– Да не умеют они строить, – отмахнулся Алешка.

– Ну-ну… – Папа спрятался за газетой и сказал из-за этого укрытия: – В отделение милиции застройщик заявление принес. Просит обеспечить безопасность.

– Ну и милиция у нас! – возмутилась мама. – За детей они заступиться не могут, а за всяких… настройщиков…

– Застройщиков, – поправил папа, выныривая из-за газеты. – Вчера кто-то губку в выхлопную трубу засунул, сегодня электричество кто-то вырубил, а завтра они взрывное устройство подложат!

– Это мысль, – сказал Алешка, не отрываясь от тетради.

– А что ты там пишешь? – спросила мама. – Покажи! – Она взяла его тетрадь. Наверное, подумала, что Алешка уже рисует схему взрывного устройства.

– Опять шипящие, – вздохнул Алешка. – Примеры придумываю.

Мама прочла вслух: «Кишмиш съел осла».

– Это как? – безмерно удивился папа.

– «Кишмиш сел на осла», – поправил Алешка. – Я так написал, мама неправильно прочитала.

– Это кто же тебе посоветовал? Ты знаешь, что такое кишмиш?

– Знаю. Так одного рабочего на стройке зовут.

– Кишмиш, Алексей Сергеич, – объяснил папа, – это виноград без косточек. Употребляется в свежем и сушеном виде. А также, время от времени, в виде вина.

– Надо же! – удивилась мама. – А я думала, это такой изюм. – Она хихикнула: – Который сел на осла.

– Вообще, – нахмурился папа, – мне не нравится, когда людей другой национальности называют всякими унизительными кличками. Чурек, кишмиш, бульба и прочее. Тебе понравится, если тебя назовут огурцом соленым? Или маму капустой?

– Без разницы, – отмахнулся Алешка. – Хоть Рязань косопузая.

– Мне тоже без разницы, – сказал я. – Мне неважно, как человека называют. Главное, чтоб он человеком был.

– А этот Кишмиш, – сказал Алешка, – узкоглазый такой, узбекский таджик, он хороший человек. Он никогда плохими словами не ругается. Он даже на живом верблюде ездил. Этот Кишмиш…

– Господи, – вздохнула мама и зажала уши.

– Ну ты сама придумай что-нибудь на шипящее! – взмолился Алешка. – Думаешь, просто?