Читаем без скачивания Золотое время - Кондратий Урманов

— Киликушка мой! Киликушка! — кричал потрясенный Тимка. — Это я!.. Хозяин твой!..

Птица сделала круг над ним и с радостным криком, как показалось Тимке, села к нему на плечо.

Это был Киликушка. Не тот, каким он передал его Егорке, но Киликушка. Голова его была ощипана сверху, и он походил на лысого старичка.

Тимка погладил своего друга:

— Пойдем домой, я тебя мясом угощу.

И снова в доме Тимки жизнь пошла спокойно и размеренно. Киликушка как бы стал членом семьи, все его любили, все обходились с ним ласково, и никто не думал, что скоро все изменится и они навсегда расстанутся с ним.

А случилось это так.

Два дня была холодная, сырая погода, и мать не пускала Тимку из дома. Киликушке было скучно сидеть на палочке, он часто летал по комнате из угла в угол, будто искал выход. Тимка понимал тоску птицы о воле и на следующий день, хотя погода нисколько не улучшилась, оделся в мамину телогрейку, надвинул поглубже свой картуз с порванным козырьком и пошел с Киликушкой в поле.

Отойдя за мельницу, Тимка выпустил Киликушку, а сам, отыскав ямочку, укрылся в ней от ветра.

Киликушка летал рядом Тимка изредка поглядывал на него и старательно строгал палочку, довольный тем, что отцовский перочинный нож попал ему в руки. Он так был занят своей работой, что не видел, как с севера наплыла тяжелая черная туча, а от леса уже двигался по направлению к селу ураган, поднимая огромные столбы пыли на дорогах.

Неожиданно Киликушка закричал звонко и протяжно. Тимка поднял голову и увидел — к мельнице летело с десяток таких же кобчиков, как и Киликушка. Он не боялся, что его друг, смещавшись с сородичами, может улететь. Такие встречи уже бывали не раз, но Киликушка всегда возвращался к хозяину. Бросив палочку, Тимка пристально стал следить за полетом птиц. Киликушка не мешался с ними, но и не отставал. Кобчики сделали круг над ним, потом словно покатились вниз, направляясь к мельницам. Это встревожило Тимку, он вскочил на ноги и громко закричал:

— Киликушка!.. Киликушка!..

Сквозь шум ветра ему послышался отклик, но совсем не похожий на голос Киликушки. Птицы удалялись. Тимка, спрятав нож в карман, кинулся следом.

Бежать в маминой телогрейке было неудобно, ветер толкал его в спину, Тимка падал и на время терял птиц из виду.

В последний момент, который остался в памяти Тимки, он увидел, как птицы долетели до первой мельницы и спрятались под ее высокой острой крышей. Налетевший ураган сбил его с ног и пылью, как черной тучей, закрыл мельницу. Когда немного посветлело, он увидел, как под напором ветра отломилось одно крыло мельницы, за ним второе, потом ветер приподнял острую крышу и, как шапку, бросил ее на землю.

Из-за пыли Тимка не видел, куда улетели птицы, но ему казалось, что они сидят внутри мельницы и дожидаются, когда утихнет буря.

Не подходя близко к поломанной мельнице, Тимка долго звал Киликушку, но знакомого — ки-ли, ки-ли — не услышал. Он сбегал к другой низенькой мельнице, стоявшей недалеко, но и там птиц не было.

До позднего вечера Тимка бегал от одной мельницы к другой и звал:

— Киликушка! Киликушка!.. Ну покажись!

Он не хотел верить, что больше не увидит Киликушку, и долго тоскливо звал своего друга. Приближалась ночь. Куда исчез Киликушка — осталось тайной.

Несколько дней, несмотря на уговоры дедушки и матери, Тимка ходил к мельницам и по всем тем местам, где когда-то охотился с Киликушкой, но нигде не видел ни одного кобчика.

Наконец он примирился с мыслью, что Киликушке нужно было лететь в теплые страны, но ему так хотелось хотя бы еще разок взглянуть на своего друга, попрощаться с ним, а потом пусть бы летел!..

Потеря Киликушки для Тимки была тяжела и непоправима. Сколько радостных дней он пережил с ним!..

Успокаивая его, дедушка говорил:

— Ничего, не горюй. Весной твой Киликушка прилетит из теплых стран. Может, и вспомнит тебя… Ну, а не вспомнит, мы другого добудем… Поедем в лес и добудем…

ТРОШКА

Это был мой последний выход — за осенней пролетной птицей. Мне казалось, что несмотря на холода, сковавшие озера, где-то еще могут встретиться запоздавшие, одинокие утки.

Посетив одно, другое озеро, я убедился, что встречу с водоплавающими придется отложить до весны, — и на озерах, и в полях было пусто.

Хотя до вечера времени было еще много, я круто повернул назад и медленно зашагал к станции.

Над притихшими полями низко ползли белесые тучи, походило на то, что они вот-вот опустятся на землю обильным снегом. Холодный ветерок иголками покалывал щеки, но идти было легко, и я по привычке заглядывал в каждое озерко, встречавшееся на пути. Везде одно и то же — шумят под ветром низкорослые почерневшие кустарники да камыши с осокой, и хоть до ночи стой — не услышишь птичьего голоса.

Но вот в одном кочкарном болотце, мне показалось, кто-то шмыгнул между кочками. Я бросился туда и, к своему удивлению, увидел — чирка-трескунка. Мне не стоило большого труда поймать однокрылую птицу; это был самец со всеми признаками его весеннего наряда, правое крыло у него было перебито и болталось на тончайших сухожильях. Ранение произошло давно и, может быть, не на этом озере, и мой пленник настолько отощал, что был легок, как пушинка.

Я не замедлил окрестить его Трошкой: весенней порой его трескучий голос слышно на каждом озерке, где задерживаются утки.

— Ну что, Трофим Иванович, пойдем жить ко мне? Тут и холодно и страшно одному, не правда ли?..

Трошка дрожал всем своим маленьким телом и прятал голову. Я посадил его за пазуху и ускорил шаг.

Ни в пути, ни дома Трошка не протестовал против пленения. Может быть, потому, что был болен и отощал? Первый кусочек хлеба я насильно вложил в его узенький носик, но воду он стал пить сразу.

Утром я исследовал рану. Ни о каком сращивании перебитой кости нечего было и думать. Застаревшая ранка поджила, и болтавшееся крыло только причиняло боль и мешало. Я ножницами отрезал оставшиеся жилки, и оно отпало. Мне показалось, что Трошка веселее зашагал в свой уголок.

Так началась наша совместная жизнь.

Вскоре Трошка привык не только к своему уголку, к посуде с хлебом и водой, но и к своему имени. Работая за столом, я старался не смотреть в его сторону и, выждав, когда он положит голову на спинку и заснет, тихо произносил:

— Трошка, иди кушать…

В первые дни это не оказывало никакого действия, он смотрел на меня и не поднимался с места. Тогда я вставал, подходил к нему и на руке предлагал скушать рыбьи кишочки. Это любимое блюдо угасило в конце концов в нем страх и выработало рефлекс. Теперь стоит только сказать: «Трошка, иди кушать», — как он вскакивает и почти бежит к моим рукам. Тут уж обязательно нужно его угостить любимыми кишочками или мелко нарезанными кусочками свежего рыбьего мяса.

Получив порцию, он сейчас же уходит на свое место и оттуда следит за всеми моими движениями,

Иногда я усаживал его на колени и рассказывал о долгой-долгой зиме, которую нам предстояло пережить, а мама слушала и говорила:

— Ну что ты болтаешь как маленький! Не дано птице понимать человеческую речь.

— Как же не дано, — возражал я, — а кушать-то он идет, когда позову…

— И собака идет, когда ей кричат: на!..

— Так собака давно приучена человеком, а это птица да еще дикая. Разве этого мало?..

Мама смеялась и называла меня ребенком, хотя я давно вышел из этого возраста.

— Учи, учи, может, потом в цирке показывать будешь…

Эта тихая жизнь и для Трошки и для меня скоро кончилась. Мама принесла пестрого маленького котенка. Он еще ходил как-то боком, неумело подпрыгивал и часто падал.

Трошка встретил нового жильца недружелюбно. Он зашипел на него и легонько клюнул в бок. Котенок отскочил, долго смотрел на драчуна, потом воинственно поднял хвост трубой и прошел мимо.

Здесь было явное неравенство сил. Трошка был старше и, конечно, сильнее, но котенок — мы его звали Васькой, — несмотря на свою молодость, имел острые, как иголочки, коготки и большое желание поиграть, чего Трошка не понимал.

Рыбьи кишочки и для котенка были лакомым блюдом, и, предвидя возможные в дальнейшем схватки, я стал потихоньку наказывать Ваську, когда он приближался к Трошкину месту. Вскоре Васька стал знать черту, за которую не следовало переступать, отношения наладились и закрепились.

И вот началась холодная, суровая зима. Как мы переживем ее? Вечером, когда за окном шумела пурга, я усаживал Трошку на колени, гладил по спинке и мечтал вслух: о весне, когда вскроются реки и озера, о наших походах с ним, о встречах с его родичами…

— Ребенок, право слово, ребенок… — говорила мама.

А мне не обидно. Я хочу, чтобы Трошка, после мук и страданий, пережил радость весны, как ее переживаем мы…