Читаем без скачивания Тьма. Испытание Злом - Юлия Федотова

Почему-то все городские обыватели дружно разделяют убеждение, будто гифта — самая жуткая и беспощадная из темных тварей. Должно быть, они судят по внешнему виду. Представьте себе лишенную чешуи серую ящерицу, вымахавшую до размеров теленка и обзаведшуюся длиннорылой песьей головой с хищно полыхающими глазами, выдвинутыми вперед зубами и змеиным языком. Добавьте к этому образу черный щетинистый гребень вдоль хребта, толстые когтистые лапы, раздвоенный шипастый хвост — и вы получите типичную гифту как она есть и содрогнетесь от мерзости.

Казалось бы, ничего более безобразного даже самое больное воображение создать не могло. Однако любой ночной страж вам подтвердит: несмотря на устрашающий облик, гифта — одно из наименее опасных порождений Тьмы. Она лишена разума. Обыкновенное хищное животное, примитивное и предсказуемое. Хочет жрать — атакует, сыта — хоть пляшите у нее перед мордой, не шевельнется, пока не почует угрозу. Кроме того, гифта довольно медлительна, и от яда ее давно придумано противоядие. Из чего его варят — человеку лучше не знать, иначе он непременно задумается, что лучше: выпить зелье или помереть от яда, и драгоценные секунды будут упущены. По приказу доброго короля Видара каждый страж должен носить это зелье при себе запаянным в стеклянный сосуд с узким горлышком в жесткой проволочной оплетке. Однако на деле сосуды эти чаще всего прячутся в сундучках с личными вещами. Гифта — старый, привычный враг, укус ее — большая редкость, обычно до этого дело не доходит, разве уж совсем зеленый юнец промашку даст. Гораздо чаще происходит неприятность иного рода. В пылу сражения с какой-нибудь другой тварью владелец нечаянно разбивает свой пузырек — и все! Ближайшие десять дней под крышей казармы ему не спать. Именно столько держится нестерпимая, ничем не смываемая вонь. Говорят, особо чувствительные люди сходили от нее с ума, но это уже из разряда непроверенных слухов и солдатских баек.

Много хуже гифты самый простой шторб[3]. Умом он тоже не блещет, но умеет прикинуться нормальным человеком. Сколько раз новички-часовые попадались: встретят на перекрестке плачущую девчонку-сиротку: «Ах, добрый дяденька, проводи до ворот, запоздала, идти боюся!» Он ее за холодную ручку возьмет, только в подворотню завернут — и нет дяденьки, есть второй шторб. И хуже всего, что он теплый еще, на живого похож. Идет себе как ни в чем не бывало в караулку к сослуживцам — и нет сослуживцев, есть выводок шторбов. В молодости у разводящего Кнута такое в год по три раза случалось, а то и чаще. При Йоргене — ни разу. Здесь ланцтрегер уже сам позаботился, не дожидаясь, пока добрый король Видар сочинит новый указ — к примеру, чесночной настойкой перед дежурством натираться. Их начальник поступил проще, заявив, что «добрые горожане после заката по улицам не ходят» и «задача Ночной стражи — отражать нападения, а не предупреждать». И первое, и особенно второе высказывание были более чем спорными, Йорген сам это понимал как никто другой. Однако помогло. Всех встреченных во тьме сироток с тех пор приканчивали на месте осиновым колом — и ни разу не просчитались, убив по ошибке человека вместо шторба. Поганые твари быстро сориентировались и сменили тактику, стали нападать в открытую, небольшими группами до пяти особей (большее количество шторбов взаимодействовать не в состоянии, обязательно перегрызутся меж собой). За отсутствием «добрых горожан» набрасывались на патрульных — тут начинал действовать второй принцип Йоргена фон Рауха. Отражать вампирскую атаку стражи умели в совершенстве. Вот и на этот раз справились без затруднений.

После гифты и четырех шторбов была еще одна тварь, только совсем незнакомая, имени не имеющая. Такие хуже всего — не знаешь, чего от них ожидать. Как выглядела? Вполне терпимо. Как обычный вервольф, но начисто облысевший. А может, это именно он и был, потому что серебро против него действовало безотказно. Прикончили гада за несколько минут, и остаток дежурства провели без происшествий.

Вернувшись в казарму и наскоро перекусив, Йорген забрал раба из карцера и водворил в свои апартаменты. Спросил его голосом, ничего доброго не сулившим:

— Бежать попытаешься?

— Нет, — обреченно откликнулся раб и утомленно прикрыл глаза.

Вообще-то ночь в казарменном карцере он провел совсем неплохо, куда лучше, чем на складе, до отказа набитом стонущим, надсадно кашляющим, громыхающим колодками, плачущим или бранящимся на всех языках мира живым товаром.

Это было тесное, сырое и холодное помещение, но с отдельной лежанкой и особым отверстием для нечистот в углу. Через маленькое окошечко в кованой двери ему просунули миску с горячей кашей — гораздо более полную, чем можно было ожидать, учитывая неподдельный интерес рыжего конвоира к ее содержимому. Хватило, чтобы наесться досыта. Но даже не это было главное. Впервые за последние полгода он остался один.

Когда-то в заоблачно далеком, счастливом прошлом они с друзьями взялись рассуждать о том, какие из наслаждений плоти (о духе и речи не заходило, дух считался субстанцией неизмеримо более высокого порядка) способны принести мыслящему созданию наибольшую радость. Упоминалась и чистая любовь, и вкушение лакомых яств, и омовение тела в ароматных водах беломраморных купален…

Справить нужду в уединении, без посторонних глаз — вот что было для него теперь истинным блаженством.

Однако за удовольствия приходится платить. И если рассуждать здраво, не прислушиваясь к голосу измученного тела, лучше бы ему оставаться на складе. При всех минусах тамошнего тягостного существования имелся один большой плюс: от хозяина-торговца был шанс сбежать.

Он не знал, кто таков его новый владелец и чего от него ждать. Но что-то подсказывало: от этого не сбежишь, этот из-под земли достанет. Нет смысла рваться, по крайней мере в ближайшие дни. Возможно, потом, когда к его покорности привыкнут и ослабят охрану…

Вот почему он честно ответил «нет».

— Ну и прекрасно, — кивнул хозяин и как был в сапогах и теплой куртке, так и повалился на резное ложе, застланное богатым покрывалом из темного бархата. — Отдыхай пока, проснусь — придумаем, что с тобой делать…

Заснул он мгновенно.

Медленно шло время. Усевшись в углу, прямо на пол — это уже вошло у него в привычку — раб разглядывал спящего.

Тот был молод — может быть, моложе его самого, теперь это стало особенно заметно. Красив, пожалуй, очень, но странен. В тонком лице явственно проглядывали нечеловеческие черты. Дышал неслышно, лежал так расслабленно, что казался убитым. Темные волосы разметались по шелковой подушке. Правая рука свесилась до пола, рукав закатался, обнажив аристократически тонкое, но крепкое запястье. Голова чуть запрокинулась, ворот распахнулся, и видно стало беззащитное горло.