Весь обратный путь Соленый не переставал удивляться:
— Скушно с такими… Одному богу молятся, да по-другому, двумя перстами крест кладут. И откуда такое? Прав ты, Федор, нелюдимые, черствущие, как сухари… Много я в жизни видел, ох, много! — а с раскольниками повстречаться не случалось. Доведись с ними жить — подохнешь, лучше дважды соленым быть.
* * *
В деревне Кривощеково жил крестьянин Иван Неупокоев. Достатка большого не имел, но, как говорят, живота из-за бескормицы туго не перетягивал, лохмотьями не тряс на людях. Трех человек содержал — жену и двух дочерей. Кормился не только пашней. Поздней осенью, когда в обских затонах жировала хищница-нельма, резвились стаи диких уток и гусей перед отлетом на юг, Иван добывал рыбу и дичь, а по зимнему первопутку подряжался в казенный извоз. Почти всю зиму охочие крестьяне возили соль с Барабинских и Кулундинских промыслов в казенные амбары. Отсюда соль по строгому наказу воеводских канцелярий выбиралась населением по обязательной норме — два фунта в месяц на каждую душу. Казна имела оттого немалую выгоду. В степных озерах соль лопатой греби, и по-настоящему не было ей самой малой цены, казна же торговала по пятьдесят копеек за пуд.
Соляные целовальники строго следили, чтобы каждый житель неукоснительно и без остатка выбирал установленную норму. О том в судных избах делались отметки в специальных ярлыках. Страшные кары опускались на головы тех, кто уклонялся под разными предлогами от покупки дорогой казенной соли. По указам воеводских канцелярий, «виновных» нещадно драли плетьми, томили в каталажках, под караулом заставляли отрабатывать стоимость невыкупленной соли. Людей, которые самовольно добывали и продавали «воровскую» соль, по законам предавали смертной казни, а их имущество казна продавала с молотка, «дабы другим неповадно было чинить оное». Выходило так: кто не хотел за «недосол» подставлять спину под плети, тот мирился с пересолом на столе.
До Томской и Кузнецкой воеводских канцелярий дошли слухи, что крестьяне многих сел промышляют воровской солью. Летней порой приехал в Кривощеково целовальник с пятью солдатами и устроил строгую проверку ярлыков.
Дошла очередь и до Ивана Неупокоева. Долго шарил мужик в карманах одежды, в самых потаенных избяных застрехах, весь домашний скарб переворошил, а ярлыка не отыскал.
От довольной улыбки уголки рта целовальника уползли к самым ушам.
— Слава богу! Сам собой объявился соляной воришка!
— Какой я воришка! — взбунтовался опамятовавшийся Иван. — Вся деревня знает, что за прошлые месяцы соль сполна выбрал!
Целовальник хихикнул, широко развел руками.
— А вот нету ярлыка-то! Выходит, ты и есть наипервейший вор. Эй, солдаты! Под караул его и в канцелярию! Небось там расскажет про все по порядочку.
Несколько недель Иван сидел в каталажке при воеводской канцелярии. Не раз в сутки его допрашивали. Не одну палку обломили солдаты о спину подследственного. Иван крепился и верил, что правда свое возьмет. Тревожило другое — без пользы уходили золотые деньки сенокоса. А как коротать корове длинную и лютую зиму без сена? Скотина — тварь бессловесная, ни на что не пожалуется, а если падет — без ножа зарежет хозяина. «Отпустили бы домой сейчас, еще можно вовремя поставить сено». Мысли о доме еще больнее бередили душу Ивана. Наконец тюремный страж громко объявил:
— Собирайся домой, да поживее!
Возрадовался было Иван, да безо времени. Страж с холодным достоинством пояснил:
— Не один, с воеводой и под конвоем поедешь.
Следствие так и не установило вины Ивана в прямом воровстве, но солдаты увели со двора и продали Иванову корову в возмещение стоимости невыкупленной соли.
Воевода счел свой приезд в деревню бессмысленным, если не предпринял бы мер к укреплению у крестьян духа смирения и покорности. По его приказу солдаты согнали всех мужиков на лужайку за деревней, прикатили высокую телегу-рыдван. На ней соорудили обширный дощатый помост. Мужики зябко ежились в ожидании невиданного зрелища. Не было такого, чтобы в маленькой деревне в присутствии самого воеводы и при стечении всего народа хлестали плетьми человека. Канцелярский писец глухим могильным голосом пробубнил воеводский указ. Солдаты сграбастали Ивана и, как он отчаянно ни брыкался, заволокли на помост, повалили на живот.
Сам воевода отсчитывал удары и подзадоривал солдат зычным гиканьем:
— А ну, наддай крепче, заверни покруче!
Не в меру усердствовал рослый рябой солдат с рассеченной губой. Опухоль вздернула губу к самому носу. То были отметки Ивана. Плеть свистела в руках солдата и ложилась на спину с резким, злым потягом.
— Так, так! Хорошо, молодцы!.. Стоп, молодцы! — скомандовал воевода и про себя со страхом подумал: «Из камня вытесан, дьявол. От ста ударов не пикнул, будто не плети, а банный веник по спине ходил. Такому в глухом углу не попадайся…»
— А теперь, — гаркнул воевода, — угостите солью, что ему причитается!
Кровавое месиво спины солдаты припудрили мелко истолченной солью. Иван не выдержал невыносимой саднящей боли, впал в беспамятство. Очнулся дома лежащим посреди избы. Возле хлопотали жена и старшая дочь Феклуша. По спине бежали струйки холодной воды — от этого боль утихала, прояснялись взор и сознание.
Пришедшие мужики-соседи облегченно вздохнули и поспешили по домам. «Слава те, господи, в память пришел мужик…»
Из Бердской судной избы вернулся кривощековский староста, внушительного вида человек, рослый и плечистый; походка уверенная и бодрая; широкая, окладистая борода пышным веером легла на грудь. Увидев его, воевода встрепенулся. Забегали, заискрились глаза, голова ушла в плечи. Ни дать ни взять — свирепый коршун, готовый броситься на жертву.
— Отчего в твоей деревне, козлиная борода, мужики вместо казенной воровскую соль потребляют? Так-то справляешь свою должность! Видно, и по твоей спине плеть наскучила!
В ответ на строгость староста и ухом не повел, не заерзал у ног воеводы, слезно не взмолился о пощаде, с достоинством изрек:
— Кривощековские мужики, голову положу на плаху, не воры, не ослушники. Что касательно Ивашки Неупокоева, так он, как есть ни в чем не повинен. Вот и ярлык его с надлежащими отметками. Запамятовал мужик, что оставил его в судной избе для выправки.
Поначалу воевода было прикусил язык, потом строго приказал:
— Привести ко мне того Неупокоева Ивашку!
Солдаты возвратились с виноватыми постными лицами.
— Не могли приволочь Ивашку, недвижим, тяжел, как каменная глыба. Только что и жив у него один язык. Я, говорит Ивашка, от той посолки вовек воеводской науки не забуду.
Слова понравились воеводе. Звучный смех потряс его грузное тело, согнал с лица ненастье.
— Говорите, вовек не забудет? Каков молодец! А? Выходит, не зря потрудились ребятушки! Мыслю так я, что отныне Ивашку надобно называть Соленым. Слышали, мужики?..
Неупокоевская изба ютилась сиротой на самом выезде из деревни. Вечером послышался глухой конский топот. Жена Ивана размашисто и часто закрестилась.
— Пронесло тучу, уехали, мучители!
Превозмогая боль, Иван порывисто встал на ноги и крепко наказал семье:
— Сидите неотлучно здесь. Кто спросит — говорите, что в горенке во сне забылся. А я вернусь мигом.
Прежде чем изумленные домочадцы успели раскрыть рты, Иван, как был в одних портках, выскочил во двор.
…Воевода полагал за час-другой добраться до Бердского острога. Там предстоял сытный ужин с обильным хмельным возлиянием. Дорога вышла на широкую приобскую луговину с тальниковыми забоками, заболоченными мочажинами и бесчисленными озерами. Здесь густо пахло пресной застоявшейся водой, перезревшими травами. С укромных дневок с плеском и шумом срывались и спешили на ночную кормежку утиные стаи. Воздух стонал от певучего свиста крыльев, нетерпеливого кряканья.
«Эка суета», — подумал благодушествующий воевода и неожиданно ощутил щемящие позывы в животе. От дурной деревенской пищи или от дорожной тряски приключившаяся нужда властно ссадила воеводу с экипажа.
— Вот там, у поворота озера, обождите! — крикнул солдатам и проворно юркнул в кусты.
Больно хлестали по лицу упругие ветки, звенели потревоженные комариные полчища. Воевода сейчас ничего не замечал. И лишь когда утихомирилась боль в животе, увидел перед собой человека, словно восставшего из-под земли. Глаза у того дико блестели, руки крепко сжимали увесистый березовый стяжок.
…Прошло времени больше положенного, а воевода не являлся. Обеспокоенные солдаты повернули обратно. Криками и ауканьем до хрипоты надорвали глотки. Потом бросились усердно искать. Когда густая темнота летней ночи обволокла землю, солдаты нашли бездыханного воеводу…
