Всё это жуткое великолепие располагалось на огромном наделе земли. Земля являлась частью заповедника, так что ни пахоте, ни вырубке, ни застройке не подлежала. Там высились сосны, как огромные скрипящие корабельные мачты. Очаровывающий призрачной чистотой березняк перешёптывался ветвями. Даже тихо плескался тёмной водой огромный тенистый пруд, на котором летом цвели кувшинки, и шуршал рогоз. Земля выглядела божественной, но в то же время казалась опасной. Мать ахала и удивлялась, как такая красота пережила революцию, войну, коллективизацию и прочие катаклизмы социализма. Потом уже я понимал – как. Если земля не хотела, чтоб её увидели, вы могли плутать вокруг неделями и не узнать, что усадьба рядом. Она открывалась тем, кому сочтёт нужным. Она умела морочить людей.
***
Снова повторилось всё, как было и перед смертью бабушки. Днём я лёг и начал думать о деде. Незаметно веки мои стали тяжелее, дыхание замедлилось и, наконец, я заснул.
Приснилась мне прекрасная женщина, танцевавшая необыкновенной красоты танец. Её одежды выглядели причудливыми. Казалось, что покровы, скрывавшие её наготу невесомы. Они струились, как нежнейший шёлк, и переливались, как радуга. Хоть мал я был тогда, охватила меня во сне сладкая истома. А внизу живота заныло от непонятного томления. И я наблюдал, как, танцуя, она направилась к молодому мужчине. Приглядевшись внимательнее, я понял – это дед, только моложе лет на сорок. Его лицо светилось такой любовью и желанием, что чудилось, вся жизнь заключалась в прелестной незнакомке. Женщина приблизилась к нему, и они слились в поцелуе, который, казалось, длился вечность. Но вскоре блаженство на лице мужчины сменилось сначала на изумление, а затем на откровенную боль. Будто танцовщица забирала его жизнь и душу. Глаза подёрнулись пеленой, их блеск погас. На меня смотрели глаза восковой фигуры, и жизни в них не осталось ни на грамм. Я проснулся и записал видение в тетрадь.
Утро следующего дня началось с рыданий и криков матери и запаха корвалола. Но на какое-то мгновение мне послышалась в её плаче нотка облегчения - мать стала сама себе хозяйка, и никто теперь ей не мог указывать, как жить. Врачи скорой помощи объяснили, что произошла остановка сердца во сне. Якобы, медицина до сих пор не может объяснить, почему у абсолютно здоровых молодых мужчин во сне возникает фибрилляция сердечной мышцы, а затем смерть. А дед был, к тому же, не так молод, ветеран войны и так далее. Короче, мать вполне удовлетворили их пояснения. Она быстро успокоилась и деловито принялась за подготовку похорон и поминок.
***
Наступил день переезда. Я так подробно рассказываю, чтобы самому ещё раз попытаться осмыслить, мог ли я изменить ситуацию тогда, сопротивляться неотвратимо надвигающемуся злу. Впоследствии я не буду утомлять вас малозначительными мелочами и расскажу лишь о главных событиях страшной истории. Если, конечно, успею задуманное.
Переезжали мы холодным ноябрьским днём. Природа казалась сиротливой и убогой. Земля лежала голая и бесприютная. Бессердечные ветра злобно задували, и без перерыва моросили холодные и нудные дожди. София грустила с самого утра. Я пытался, как мог, развеселить и отвлечь сестру. Показывал ей книжки с яркими картинками, строил уморительные гримасы. Но затейник из меня был никудышный. София с лёгкой улыбкой смотрела на меня, а в глазах дрожала невысказанная печаль. Она уже тогда предчувствовала, сколько горя и несчастья переживём мы в унаследованном доме.
По приезду на место у взрослых началась такая суета, что о нас совершенно забыли. Мать поначалу не обратила внимания, что сестра в горячке. Лицо девочки пылало жаром. Неожиданно её глаза закатились, и она потеряла сознание. Спешно привезённый отцом сельский фельдшер поставил страшный диагноз – круп. Пять дней провела сестра между жизнью и смертью. К счастью, на шестые сутки кризис миновал, жар спал, и София вернулась сознанием к нам. Словно лёгкая тень осталась от весёлой жизнерадостной девочки, которой малышка была до переезда.
Хотя произошло нечто хорошее – я перестал кричать по ночам и опять заговорил!
***
Осень плавно сменилась зимой. Отец поменял место работы. К его радости, вместо горячего плавильного цеха им стало огромное лесное хозяйство, раскинувшее бескрайние просторы на многие километры вокруг. Он оформился егерем в лесничестве заповедника. Мать решила оставить службу и заниматься домом и детьми.
София ещё недостаточно окрепла после болезни, поэтому я изучал закоулки дома в одиночку. Казалось, не осталось ни одного места, куда бы ни влез мой любопытный нос. Но дом умел хранить древние секреты и открывал их, когда сам того захочет. В единственное помещение мне не было доступа – в подвал. Лестница, что туда вела, совершенно обветшала и прогнила. Мать из опасения, как бы я не переломал себе рук и ног, запирала железную дверь в подвал, а ключи постоянно носила с собой. Меня разбирало любопытство, но мысли стянуть их без разрешения, не возникало. Наверное, время тогда не пришло. Злу требовалось вызреть, поэтому зова я ещё не слышал.
Со школой мама решила повременить и сама дома обучала меня арифметике, письму и чтению. Последнее было лишним – читал я лучше любого взрослого. Может, не всё в прочитанных книгах стало мне сразу понятно. Только день ото дня мои знания увеличивались в геометрической прогрессии. В облюбованной мной мансарде, которую я назвал башенкой, стояли три старинных кованных сундука, о счастье, не выброшенных матерью за ненадобностью во время ремонта. К слову, в самом помещении ремонт делать не стали. Так что, там осталось всё, как в те годы, когда бабушка и её сестра жили в доме.
Как сейчас помню восторг, который я испытал, открыв один из сундуков. Долго, с усилием я пытался поднять тяжеленную крышку. Наконец, она откинулась назад, с громким гулким стуком ударила по задней стенке и взметнула клубы пыли, вырвавшейся из его глубины. Я долго чихал, потом тёр кулаками глаза – сначала от пыли, а потом от изумления. Сундук оказался доверху набит старинными книгами. И вот здесь, под самой крышей началась совсем другая жизнь для нас с сестрой.
Если раньше я читал много, то теперь просто жил книгами. Самым преданным, самым внимательным моим слушателем стала София. Мы зачитывались старыми сказками, легендами, книгами путешествий и приключений. Я видел, каким испугом или удивлением горели глаза сестры. Как у неё замирало дыхание в самых захватывающих местах повествования. Как заливисто она хохотала над смешными историями и горько плакала от грустных рассказов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
