Однако тетя Катя в ответ лишь грустно покачала головой.
– Тоже мне сказала. Куда-то куда? А осталось совсем недалеко. Вон, в посадке новое кладбище открыли. На старом уже места не хватает.
– Ну, что за глупости вы говорите. Вам еще жить и жить. Кажется, так вы только что сказали о моей маме?
Погрустневшая женщина благодарно посмотрела на нее, оценив поддержку, и неожиданно разоткровенничалась.
– А я, Варя, сама-то не здешняя. Так до сих пор и не признали меня тут за свою, хоть и родилась я уже в этих краях и всю жизнь тут живу. Все из-за моей мамки. Она у меня грамотная была. Техникум метерологический закончила с серебряной медалью. И направили ее в этот район на работу. Потом и замуж тут вышла за местного парубка. Я родилась. А все одно к жизни она здесь так и осталась не привыкшая. И умерла чужачкой. До последнего дня по-русски говорила, и меня поправляла, когда я на местный язык переходила. Не любили ее люди, ох, не любили, – вздохнула тетя Катя и в подтверждение своим словам покачала головой. – Бывало, идем на Паску всей семьей по улице, а старухи из церкви – нам навстречу. Посторонятся, поклонятся. Папке – «Христос воскреси», скажуть, а мамке сухо кивнут, утеревшись краем платка: «Здравствуйте» – вот тебе и весь сказ. И меня сильно не жаловали, всегда помнили, чья я дочка. Так и выросла. А потом Митрия встретила. Немного мы с ним дружили. Он сразу посватался. Красивый был парубок. На всю округу один такой. Высокий, статный, широкоплечий. Многие девки по нему сохли, а он меня выбрал. Бывало, посмотрит в глаза, а у меня и сердце в пятки уходить. А глаза у него были ну… чистые васильки, синие, як небо ясное. По ночам они мне снились. Да только мать его, свекровь моя покойная, царство ее душе, – перекрестилась тетя Катя, закатив кверху глаза, – ни в какую. Не такую невестку она для своего единственного сына ждала. Не по нраву я ей была. Кроме того, что чужачка, так еще и в церкву не ходила. А у них с этим всегда строго было. Народ все равно оставался верующий, хоть и власть другая была. Хто прятался, а, хто и открыто верил, но иконы в кажном доме в красном углу всегда, помню, были. В рушниках вышитых и цветами украшеные. Как празник какой, или просто воскресенье, всем селом с утра в церкву нарядные идут. А мамка моя в огороде – радуется, шо выходной день выпал. Грех это был, ой, грех большой – на святой праздник, – она снова покачала головой. – Не верила она в Бога и меня так воспитывала. Говорила, шо работать никогда не грех. Это уже потом, после ее смерти я в церкву ходить стала и Богу молиться. Все якось само собой пришло, – задумалась она и, словно очнувшись, продолжила рассказ: – А Митрий мой, – мечтательная улыбка коснулась губ, и лицо посветлело, помолодело прямо на глазах, – все равно никого не послушал. Пошел против воли родителей, на мне женился. Расписались в сельсовете и пришли к нему домой. Правда, сильно я боялась первый раз через порог шагнуть. А шо им после этого оставалось? Хоть и не ко двору и не по нраву невестка, но сына все одно жалко. Так и жили все вместе, мирились, да друг к дружке привыкали. Это потом уже свекровь стала «дочкой» меня называть. А я ей ни в чем не перечила, старалась угодить, шоб не обижать Митрия. Все ж мать родная. Все постепенно наладилось. А муж никогда меня не обижал, всегда рядом был. Грех жаловаться, счастливая я была в замужестве. Ты не смотри, шо он сейчас такой, як жердь – худой да безмолвный. Глаза у него, васильки полевые, от слез выцвели да вылиняли. Молчит, все время курить и по ночам плачет, як дитя малое, да так, шоб я не слышала. Жалеет меня, – тетя Катя тяжело вздохнула и сама незаметно всхлипнула. – Это он от горя согнулся. С сыном у нас беда. Дал Бог одного сыночка, вырастили его и не уберегли. Да ты его помнишь, наверное? Он помладче был, кажись, годика на два, но с вами всегда на улице бегал. Эх… – вздохнула она снова. – Это когда же было? Я тогда и подумать не могла, шо такая беда на нас свалится. За шо мы так Бога прогневали?
Варвара не стала ни о чем расспрашивать. Она и так знала, что соседка сама расскажет о сыне и обо всем остальном, что так угнетает. Однако тетя Катя, вдруг махнула рукой и, промокнув слезинку краем платка, резво поднялась из-за стола.
– А ну, идем наверх. Ты там устроилась? На масандре?
Они поднялись по лестнице. Соседка остановилась у двери, переведя дух, потом взяла ее за руку и, как маленькую, подвела к окну.
– Вон там, вишь, большой дом с крышей из черепицы? Смотри, там и вечером столько света, шо все, як днем видать. Смотри-смотри, на том месте раньше стояла ваша хата, – она вздохнула. – Неужели не помнишь? А теперь там живет какой-то важный пан, здоровый такой, молодой еще, только не наш он – приезжий откуда-то издалека. И такие же к нему приезжают, важные да гордые. Все на красивых машинах. Говорять военные, но пагоны я на них не видела. Раньше, если хто чужой в деревне появился, все тут же об этом узнавали, потому шо люди на виду друг у друга были и жили открыто. А теперь понаехало… и никого мы не знаем: хто и откудова? Порой, кажется, шо приезжих и чужих уже больше чем местных. Мы им и счет потеряли. Як-то дед мой заметил, шо, вроде, теперь не они у нас, а мы у них в гостях живем. Хозяевами себя чувствуют. Места тут красивые и для здоровья полезные, то все знают. Шо ни на есть, настоящий горный курорт с чистым лечебным воздухом. А яка зимой красота? Ты бы посмотрела. В общем, круглый год дыши бесплатно, сколько хочешь. Вот они и дышуть. Только и видим, як на машинах ганяють: туды-сюды, сюды-туды. Все дела у них. Колька, сосед, верно говорит, шо теперь у нас живут одни «деловые».
Тетя Катя замолчала. Она, уперевшись руками в подоконник продолжала смотреть вниз – на мерцающие огоньки в долине.
– А хату вашу старую враз бульдозером снесли, я и глазом моргнуть не успела, – вдруг вспомнила она. – И на ее месте вон особняк построили, да як быстро. Видать, не бедный, есть за шо. Эх, Варька, ты хоть помнишь, когда с мамкой у бабушки гостила? Ваш двор был весь в саду… Груши помнишь? Сладкие, як мед. Мы их «дулями» называли. Хотя нет, ты тогда еще совсем маленькая была. Где тебе помнить? – добавила разочаровано.
Варвара неуверенно кивнула. Какие-то смутные воспоминания обрывками всплывали в памяти, как будто кто-то крутил на большом экране старую и сильно подпорченную киноленту. Но эти затертые и обрывочные эпизоды она, как ни старалась, не могла объединить в одну цельную картину.
– Да и жизнь-то тогда совсем другая была, с нынешней не сравнить, – рассуждала соседка. – Хотя, кому как? Другим, так и сейчас – уже рай на земле. И все безнаказанно. Вон, какие дела в округе творятся, не приведи Господи. Милиция везде рыщет, ищут кого-то день и ночь, а толку все одно никакого нет и порядку тоже нет. Того обокрали, того убили, другого просто сгубили. Да если бы одного, а то стали убивать всех подряд. Тут такое творится… – с таинственным видом сообщила она, понизив голос, а потом и вовсе перешла на шепот, оглянувшись назад. – А еще, кажуть, шо вроде як воскрес Черный человек, – женщина несколько раз усердно перекрестилась, поискав глазами икону. – Не к ночи, Господи, его вспомнить. А все потому, шо люди совсем совесть потеряли. Вон и в Библии пишут: «… придет и настанет конец света…» А я так думаю, он уже пришел, этот конец света. Куда уж хуже ждать? Вроде и войны нет, и мировой коммунизм больше не строим. Да и голодных негров уже не подкармливаем, а все одно ничего не лучшает для простого человека. Дожились, обноски, собранные со всего миру носим. И название им придумали, шоб суть подачек скрыть – секонхент. Тьфу, прости Господи. Раньше хоть стабильность яка-то была. А теперь? Принесуть тебе, – заслуженную всей трудовой жизнью пенсию раз в месяц и загадку при этом подбросят, як эти копейки на целый месяц рассчитать? – она вздохнула. – Крути – не крути, а все одно плохо. Кому жизть, а кому, як в той песне поется «… и вечный бой, и вечный бой» и никакого нет тебе покоя. Так, о чем это я? – вдруг спохватилась она, оборвав невеселые размышления.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
