Трактор и стал…
Стал, смотрит на Ивана, головой качает и что-то говорит…
А что он сказал, о том спросите у Ивана…
1925
Перевод С. Радугина.
"Праздник урожая"
Празднуем мы это, значит, "День урожая"…
Подсчитываем, значит, много ли добра за этот год приобрели… Чего нам уродило, чего мы накосили, чего намолотили да в закрома ссыпали…
Эх, и задаются же хозяева на сельскохозяйственной выставке (а выставки ведь по всем селам будут организованы) и рожью, и пшеницей, и арбузами, и стригунами, и телятами… Да уж всем задаваться будут…
— Ай да пшеница у меня!
— Ай да овес у меня!
— Вот рожь — так рожь!
Или выведут стригуна или теленочка, да такого, что чуть не смеется, и стоят да поглаживают:
— Выхоли, мол, ты такого!
И уж тому, у кого ничего на выставке нет, вот даже тут припечет: такая его зависть возьмет…
Больно ему, горемычному, будет выставку ту осматривать.
А то еще кто-нибудь спросит:
— А ты, Иван, почему не выставил? Сколько у тебя пудов ржи на десятине?
— Сорок пять!
— А у меня сто сорок пять!
Вот даже тут припечет!
Так вот что: пусть вам не припекает. Пусть вам не будет горько… Отбояриться всегда Нежно. Только он скажет:
— У меня сто сорок пять!
А вы ему сразу:
— На пару?
— На пару!
А вы ему тогда:
— На пару! На пару, брат, у кого хочешь уродит! Ты без пара попробуй, будет ли сто сорок пять! А сеял чем?
— Сеялкой!
— А унавоживал?
— Унавоживал!
— А еще задается! А я и не унавоживал, и руками сеял, и зерно на зерне…
И задерите голову и важно так отойдите:
— Вот, мол, каков я!
Вот он и выкусит…
Это ничего, что у него на сто пудов на десятине больше, так зато вы ничего не делали, работали, как и дед ваш работал… У деда на том свете косточки не переворачивались, греха на вашей душе нет…
И так везде…
Увидите стригуна или теленка хорошего:
— С заводским случал?
— С заводским…
— Чего ж ты хвастаешь! Если б у тебя от Иванова чесоточного жеребца такой стригун вылупился, тогда б я удивился!..
А так… . . . . . . . . . . . . . . . . .
Одним словом, не поддавайтесь! Нигде не поддавайтесь!.. Кройте всюду! Кройте тракторы, кройте коллективы, все кройте…
Ведь в самом деле: с помощью машин и науки можно добиться урожая…
А ты попробуй так: царапнул борозду, сыпнул зерна, заказал молебен — и все…
А как уродит, тогда и задавайся!
1925
Перевод С. Радугина.
Овцеводство
"Овцеводство" — это значит разводить овец…
А овца, как вы знаете, очень полезное животное: дает молоко, дает шерсть, дает овчины, дает баранину, дает ягнят, а ягнята дают смушки, жареных барашков и шашлык…
Немалая польза от овец, и выращивать их — прибыльное для хозяйства дело.
И выращивают хозяева овец…
Выращивать овец — дело не мудреное.
Пасти их нетрудно, и стричь легко, и кормить их зимой не большое дело, ибо ест овца самое плохое сено и пережевывает и бурьян и солому…
С шерстью возни немного: постриги, перемой, расчеши, спряди, сотки… И все…
А с "бараниной" да "жареным барашком" не работа, а игра: бери и ешь…
Вот и выходит, что овцеводство — дело не тяжелое и не хитроумное…
Только одна штука есть в овцеводстве, которая до того морочит голову, до того мучит овцевода, что он не в силах выдержать:
— Зарежь, а то умру! Да ей же богу, лягу тут и умру!
Штука эта — баран.
Нужен он для твоего десятка овечек на каких-нибудь два-три дня, а держи его весь год!
Не будешь держать — ягнят не будет…
Будешь держать — корми его, ирода, круглый год…
Да еще б ничего — кормить! Нет, ты уследи за ним, чтоб он на шермака чужих овец не покрывал.
Вот в чем закавыка!
Ты держишь барана, а пятьдесят хозяев не держат, на твоего надеются… Пойдешь к ним:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— Мой баран в стаде ходит… Так надо бы, чтоб по-хорошему… Ягнята ведь и у вас будут, а кормить мне одному! По тридцати копеек от овцы — тогда пусть ходит…
— Что вы!.. И за что там по тридцати копеек?
— Как за что? За ягнят!
— И так будут!
— Так знайте, что не будет ягнят!
— Да что вы…
Тут и начинается…
"Воспрепятствовать!.."
* * *
— Жена, шей барану фартук! Не хотят платить? Что это за народ такой!..
И шьется фартук на барана…
Идет баран утром в стадо, как "чистая горничная". В фартуке…
Шиш у вас будет, а не ягнята!
Приходит баран домой.
Тяжело дышит баран, лоб у него мокрый, рога словно набекрень, фартук на боку, ноги волочит…
Навоздержался… . . . . . . . . . . . . . . . . .
— Привяжи и не пускай! Не пускай, в хлеву пусть стоит!
Привязали барана…
— Пойди, подкинь барану сена!
А на площади как раз овца заблеяла.
Баран — "прыжки в вышину"! На приз! Ясли по хлеву, как автомобиль, разъезжают!
Хозяйка с сеном, а он ее:
Бац!
Летит хозяйка из хлева, а за ней — сено, за сеном — баран, за бараном — ясли…
Отвяжи, а то убьет!
Цок топором по привязи, и баран, как жеребец, через заборы, через огороды — на площадь!
М-м-ме!. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Зарежь, а то умру! Ей же богу, умру!
* * *
Так вот, самое трудное дело в овцеводстве — это держать барана и не пускать его к чужим овцам!
А остальное пустяки!
1925
Перевод С. Радугина.
Ужасы
Газет не читаю по причине перегруженности работой и слабого здоровья.
(Из письма).
Не читаю, знаете… Не читаю… Работы много, а главное, действует как-то нехорошо. Слабею… Придет газета, так до того иногда, знаете, хочется просмотреть, и не могу… Ну не могу и только!
Только примешься — руки дрожат, в жар бросает, на глаза слеза набегает… Посинею весь и брошу…
А то как-то схватил свежий номер, едва развернул и: "Оккупация Рур…" про себя промолвил, а оно меня в правый пах примерно так пальца на два в сторону от пупа как шпиганет! Побледнел весь… Пот с меня так и льется… Жена уж и бутылку с горячей водой на живот и лоб уксусом натерла — не берет… Вертит меня ветряком по дивану… Я и то и се… И что бы вы подумали: аппендицит… Газетный аппендицит. Такая болезнь желудка…
— Не ешьте, — говорит врач, — недели три твердой и слишком горячей пищи.
Вот что было. Только и спасался нежинскими огурцами… Они, знаете, не слишком твердые и не горячие… А то хоть пропадай…
Да что, если вам все рассказать, право, не поверите…
Лег я однажды после обеда отдохнуть (работы ведь уйма — сами, небось, знаете!), взял себе газетку (рискнул-таки!) и развернул… И стало меня ко сну клонить! Да как! Вот уж и на заседание бежать надо, а я сплю. И если бы еще спал, как люди спят… А то что почудилось?! Будто все коммунальные банки соединились в один огромный-огромный. И у здания этого банка будто восемь с половиною ног… И подбегает оно (это здание) ко мне и лезет на меня… Лезет, душит меня и кричит:
— Газета! Газета!
Просыпаюсь, а передо мной жена:
— Газета, — говорит, — вокруг шеи обмоталась, чуть ты не задохнулся!
Боюсь газеты! Не читаю…
1926
Перевод С. Радугина.
Ага, будешь?!
— И не пил и много не наедался — только мисочку затирки и съел, — а такое вот приснилось… Как кричал, как стонал во сне, лучше и не вспоминать…
— А что стряслось, Кондрат Иванович?
— Да такое стряслось, такое приключилось, что как вспомню, так и млею… Под сердцем только — дерг-дерг-дерг, в голове туман, и за притолоку, чтобы не упасть, хватаюсь.
Помолился я богу и лег… в кладовке на кожушке… Недолго и ворочался… И вот, пускай бог простит, снится мне, будто я — моя же Мура, будто я, не про вас будь сказано, корова… А моя Мура вроде не Мура, а будто я — Кондрат Стерня… Идет Мура к хлеву, берет веревку, привязывает меня и ведет поить. А оно — январь, холодно — птица падает…
Иду я к колодцу — реву… Замерз, как березовая почка… Реву.
— Не пои меня холодной водой, не то околею…
А она не понимает. Тычет мордой моей в корыто, а там не вода, а лед…
Напился — реву, потому, чувствую, замерз, совсем замерз…
Ведет она меня в хлев, привязала к яслям, кинула сечку, поддала коленом в живот:
— Ешь, черти бы тебя взяли!
А в хлеву ветер аж гудит!.. Как дунет, так словно в тебя какой-то черт сто иголок воткнул… Топчусь я на месте и:
— А та-та-та! А та-та-та!
А потом как зареву:
— Ой, спасите! Ой, кто в бога верует?!
Идет моя Мура в моем кожушке, в валенках и в кроличьей шапке.
— Чего ревешь?
— Да помилуй, — говорю, — разве можно скотину в таком хлеву в такие лютые морозы держать?! Пропаду! Ей-богу, пропаду!
