Читаем без скачивания Благословенное дитя - Лин Ульман

Лаура, Исак и даже Молли говорили тогда, что Эрика придает Лейфу слишком большое значение. Однако, во всяком случае, она научилась громко разговаривать сама с собой, сидя за рулем, чтобы лучше сосредоточиться. Вот так:

— Сейчас я выезжаю на круговое.

— Сейчас я останавливаюсь на светофоре.

— Сейчас я выезжаю на шоссе.

— Сейчас я смотрю на середину дороги.

Была зима, Эрика ехала в Хаммарсё и сама вела машину. Она миновала придорожную закусочную. Останавливаться ей пока не хотелось. Она проголодалась, но останавливаться еще рано.

Каждый раз, разговаривая с Исаком по телефону (а такое случалось часто), Эрика вспоминала, каким он был прежде. Белый домик, гостиная, в одном из двух кресел сидит Исак. Ноги он положил на пуфик, на носу — большие квадратные очки. Он слушает Шуберта. Может, медленную часть квинтета до-мажор. На столике возле кресла стоит большой черный магнитофон, который Исак таскает за собой по дому. Эрике двенадцать, а Лауре десять. Они укладываются рядышком на пол, чтобы почитать что-нибудь или послушать вместе с ним музыку. Если они не шумят, то можно. Тонкие ножки пуфика обиты старым коричневым бархатом. Получается, что пуфик в штанах. Однажды Исак и себе купил несколько пар похожих бархатных брюк — того же цвета и фактуры. Потом Роза их подшивала и ставила на них заплаты.

Эрика подумала, что у него наверняка до сих пор сохранились те брюки, только теперь их подшивает Симона, и заплатки ставит тоже она. На ногах у Исака тапки из овечьей кожи. У него часто мерзнут ноги. На столике возле кресла лежат три газеты — две центральные и одна местная.

Эрика не видела Исака уже несколько лет. В последний раз они виделись в Стокгольме, когда он, как обычно, пригласил их с Лаурой на ужин. Прежде он и Молли приглашал, но она приходила так редко, что он и приглашать ее перестал.

Эрика следила за указателями, в точности как советовала Лаура. Все хорошо. Она едет. Эрика подумала, что Исак наверняка не очень изменился за это время. И она вовсе не удивится, увидев его, или домик, или Хаммарсё, хотя и не была там уже двадцать пять лет. Исак не стал менять мебель. Он не покупал новую одежду. На завтрак он по-прежнему ест два маленьких бутерброда, на обед выпивает стакан кефира и съедает банан, а на ужин — две небольшие котлеты с вареной картошкой и мучной подливкой. Это по вторникам. По понедельникам и средам он ест рыбу, а по субботам густой куриный суп. Ужин ему готовит Симона, совсем как раньше — Роза. Накрыв на стол, Симона уходит домой. Все это он рассказал Эрике по телефону, а иногда она сама разговаривает с Симоной, чтобы узнать, как у отца дела. Может, он уже вот-вот умрет, а его дочери и знать об этом не знают?

— Да он никогда не умрет, — отвечает Симона.

Наверняка у него на лице появились темные пятнышки, и морщин стало больше. Однако выражение лица осталось прежним. «Те же глаза», — подумала она, но отцовских глаз вспомнить не смогла. Она даже не знала, какого они цвета. Никогда прежде не думала о его глазах. Глаза Исака — это его взгляд, и в этом взгляде либо есть Эрика, либо ее нет. Он уже давно стал стариком. Состарился двадцать пять лет назад. Однажды Исак сказал по телефону, что после смерти Розы он изменился. По его собственным словам, характер его сформировался между семьюдесятью двумя и восемьюдесятью четырьмя годами.

— Правда? — удивилась Эрика. — Как это? То есть как именно ты изменился?

Эрика посмотрела на дворники на лобовом стекле — они работали, но это не особо помогало. Снег валил сплошной стеной. Вести машину было трудно.

По телефону он сказал:

— Я становлюсь более зрелым.

— Более зрелым? Ты?

— Да.

— И что это значит?

— Я читаю Сведенборга.

— И что?

— У Сведенборга написано, что, если у тебя появилось чувство, будто ты прожил слишком долго, а у меня такое чувство есть, это значит, пришло время стать более зрелым.

— И поэтому ты меняешься?

— Да.

— Но, папа, я не понимаю тебя. Не понимаю, о чем ты.

— Теперь я лучше все понимаю.

— Все — это что, например?

— Что меня никогда не волновали другие люди. Я был равнодушным.

— Я тебе не верю, — сказала она.

— Чему это ты не веришь?

— Что ты понял, что был равнодушным. Я тебе не верю. Сказать такое — проще всего.

Она вспомнила маленького мальчика с худыми ногами и разбитыми коленками. Он бежал, время от времени поворачиваясь к ней. Она запомнила его слова: «Нам придется найти у Исака слабое место, но это будет трудно». Вцепившись в руль, Эрика вывернула его, но все равно немного задела сугроб. На следующей заправке она остановилась выпить кофе. Прежде чем вновь отправиться в путь, несколько минут посидела с закрытыми глазами.

— Вот так и гибнут люди, — громко сказала она сама себе. — Они просто ездят на машине в такую погоду.

Исак наверняка сказал бы: «Я же тебя предупреждал, чтобы ты не приезжала».

Элизабет говорила, что женщине нелегко одновременно быть отцом и матерью. Она говорила, что для женщины это сложнее, чем для мужчины. Она говорила, что, будучи женщиной, научилась быть самостоятельной. (Элизабет часто и подолгу разговаривала, выделяя некоторые слова.) Она говорила, что женщин не так внимательно слушают, как мужчин, лишь потому, что они женщины. «Именно поэтому я стараюсь говорить отчетливо, — сказала она, — чтобы меня услышали. Чтобы ты обратила на меня внимание».

Весной 1980 года Эрика беседовала с Исаком по телефону. Он сказал, что этим летом она может забыть о поездке на Хаммарсё. Это было в тот год, когда Эрике исполнилось пятнадцать. «Почему? — спросила Эрика. — Почему мне нельзя приехать этим летом?» Отцу не нравились вопросы, требования, обвинения и когда на него начинали давить, поэтому он просто щелкнул пальцами. Эрика услышала тихий щелчок — из Стокгольма, или Лунда, или где Исак еще мог сейчас находиться, и телефонная трубка словно стала ледяной. Да, именно — телефонная трубка, которую Эрика прижимала к уху, превратилась в ледышку, и руки Эрики, которые отец так любил целовать, тоже замерзли. Гипсовые розочки на потолке стали сосульками, и по стенам потекла вода. Июньское солнце скрылось за тучей, а поваливший с неба снег превратил улицу Оскарсгате в белое молчаливое царство. «Он всегда такой», — подумала Эрика и, чтобы не заплакать, начала вспоминать пять причин, по которым можно любить его.

Этим летом о поездке на Хаммарсё можно забыть. Она туда не поедет. Никто из них не поедет. Исак не хочет.

— Почему это он не хочет? — спросила Элизабет. — Почему, Эрика? — В гостиной на Оскарсгате ее длинноногая мать провела рукой по густым волосам. На ногах у нее были ярко-желтые лодочки на шпильке от Ива Сен-Лорана.

Элизабет сказала:

— Я не собираюсь ломать голову, чем тебе заняться летом. Тебе придется самой придумать какое-нибудь занятие.

Она сказала:

— Мне нужно работать. Голова у меня совершенно забита делами. Совершенно! С семьдесят второго года вы ездили летом на Хаммарсё, и все было очень хорошо. А тут вдруг твой отец решил взять и прекратить это!

Она сказала:

— Пойми, Эрика, голова у меня совершенно забита делами.

Про голову Эрика поняла. Голова у Элизабет всегда была забита. Сейчас Эрике уже пятнадцать, а когда она была маленькой, мать часто говорила, что у нее совершенно истрепаны нервы. Тогда Эрика жалела мать — еще бы, у нее забитая, тяжелая и усталая голова, да к тому же и нервы истрепаны. Эрика не знала, что такое нервы, и считала их чем-то вроде лоскутков. Ей казалось, что если она, маленькая неуклюжая Эрика, сделает что-нибудь не так, то красивая голова Элизабет взорвется или лопнет и оттуда вылезет что-то огромное и отвратительное.

Когда Эрика подросла, то мать перестала говорить про истрепанные нервы. Теперь она говорила лишь: «Я тобой недовольна, Эрика».

На Хаммарсё Эрика не поедет («Почему, а? Что, дом так и будет пустовать, Исак?»), но у Эрики был план.

— Я не буду тебе мешать, мама. Обещаю. Ты вообще меня не заметишь.

— Но почему, Эрика? Почему вы не поедете на Хаммарсё? Там же так красиво — зеленое море и еще много чего…

— Серое, — сказала Эрика.

— Что? — спросила Элизабет.

— Море серое, — ответила Эрика, — а не зеленое. Просто оно разных оттенков серого.

— Но почему вы туда не поедете? Почему никто не поедет на Хаммарсё?

— Мама, я не знаю.

— Ну и чем же ты займешься? Будешь газеты разносить?

— Да, наверное.

Конечно, о решении Исака Эрике было известно заранее. Она всю долгую зиму об этом знала. Как они могли снова приехать туда, будто ничего не произошло? Как она могла туда снова приехать? А Исак? А Лаура с Молли? Как Роза, тихо сидевшая под голубой лампой, сможет вновь вернуться в белый домик из известняка? На Хаммарсё. К полянкам, пляжам, макам и сине-серому морю, которое кто-то однажды назвал лягушатником. Мужчина, сказавший это, говорил с презрением. Однако Эрике понравилось, что ее море — ее и Рагнара — это лягушатник. Оно странное, тихое, мелкое и живое, а потом внезапно становится глубоким и опасным.