Это была хорошо отрепетированная речь и довольно длинная к тому же, но так как никто в целом мире совсем не заботился о добродетели одной высокой, некрасивой девушки, у которой не было никаких надежд, кроме участи ученой старой девы, то у Софи никогда не было возможности произнести ее.
В конце концов, у нее не было стоящего будущего, которое можно было потерять, и Грэм, который ничто и никого не воспринимал серьезно, включая Лайлу, слава Богу, тоже ничем не рисковал. Их тайная дружба никому не вредила и приносила огромную пользу обоим.
В течение одного короткого Сезона Софи была решительно настроена делать в точности то, что ей нравилось — а ей нравилось исследовать музеи и библиотеки, а еще играть с Грэмом.
Все могло бы быть по-другому, если бы она серьезно занималась поисками мужа, или если бы Грэм когда-либо захотел жениться и завести наследника.
К счастью, не было причины, по которой он должен был делать это, ведь его братья намеревались наплодить много здоровых детей, как только убьют последнего слона, сунут в мешок последнего носорога, завалят еще одного тигра — что ж, в любом случае просто не существовало причины, по которой вещи не могли вечно оставаться в точности такими, какими они были сейчас.
После того, как он покинул Софи, рано ложившуюся спать, в доме на Примроу-стрит, лорд Грэм Кавендиш, насвистывая, шагал по улице к Иден-Хаусу, лондонской резиденции герцога Иденкорта.
Имя Иденкортов было старинным и почтенным, а их имение — обширным и когда-то красивым, но последние несколько поколений оказались не в состоянии поддерживать хороший вкус и сдержанность. Сейчас имя «Иденкорт» означало громкое, невоспитанное поведение и предрасположенность умирать от пьянства или огнестрельного оружия — иногда от того и другого сразу.
Сам особняк никогда не менялся, разве только с той целью, чтобы повесить еще несколько несчастных трофеев на уже загроможденные стены, поэтому Грэм давно перестал замечать убогие условия и обстановку, которая была элегантной несколько поколений назад, но сейчас сильно пострадала от грубого обращения нынешних обитателей.
Мраморные полы были истерты так, что их невозможно было отполировать, а темные деревянные панели и отделка были в дырах из-за бросаемых в них предметов или поцарапаны чем-то без возможности восстановления. Тяжелые сапоги протерли ковры до основы, а диваны сломались от того, что годами поддерживали огромных растянувшихся на них мужланов, которые редко затрудняли себя обязанностью сидеть прямо.
Грэм, ослепленный годами знакомства с этой ситуацией, просто приходил и уходил из дома и пытался не встречаться со своими братьями. Сегодня, если он переоденется достаточно быстро, то сможет усесться за столы уже через час. Тем не менее, по привычке, молодой человек остановился в вестибюле и долго прислушивался.
Он не услышал громового хохота. Не вдохнул вонючего облака табачного дыма. Не ощутил, что стены трясутся из-за того, что борющиеся тела разносят оставшуюся мебель в щепки.
Нет, дом был совершенно пуст за исключением скелетообразного штата слуг, все еще находящихся у них на службе. Ах да, его семья все еще очень, очень далеко.
Слава Богу.
Дворецкий его отца вышел, чтобы взять шляпу и перчатки Грэма. Грэм усмехнулся ему.
— Гориллы все еще отсутствуют, да, Николс?
После сорока лет службы Николс всегда и навечно оставался человеком герцога. Его обычное надменное выражение лица стало еще более кислым при этих непочтительных словах Грэма.
— Добрый вечер, лорд Грэм. Его светлость и ваши старшие братья не присылали известий о своем возвращении с охоты в Африке. Однако здесь мистер Эббот, ожидающий вас в кабинете его светлости.
Грэм заморгал.
— Меня? Это еще зачем?
— Именно так, милорд. — Николс выглядел так, словно даже не мог начать воображать, почему кто-то может захотеть поговорить с Грэмом. Когда-либо. Грэм не винил его за это, потому что слуга только имитировал отношение своего хозяина. Его собственный отец сказал Грэму в этом году не более дюжины слов.
Грэм неохотно направился к великолепно обставленному в мужском стиле кабинету отца. Это было унылое место в любое время дня, потому что на каждой стене располагался зверинец со стеклянными глазами, набитая и подвешенная смерть.
На протяжении дня это угнетало. С наступлением ночи Грэм переносился назад в детство, когда ничто, кроме угрозы тяжелой руки его отца не могло заставить его сделать шаг в темный, освещенный огнем коридор блестящих, мстительных взглядов, отражающих ненависть, которую мальчик видел в их глазах.
Даже сейчас, когда он стал взрослым мужчиной, Грэм заколебался у двери, затем сделал глубокий вздох и распахнул ее, улыбнувшись молодому, чуть истощенно выглядевшему человеку, ожидавшему внутри. В конце концов, герцога здесь нет. Нет необходимости собираться с духом.
Он не мог ошибаться сильнее.
Глава 2
История разворачивалась следующим образом…
На краю вельда [3], на черном континенте Африки, человек был слабым, хрупким созданием, неуместным в суровом, диком окружении. Разумные люди двигались осторожно и обычно выживали. Глупые люди, со своей стороны, имели тенденцию умирать. Ужасным образом.
В охотничьем лагере на территории Кении, загорелый на солнце врач отбросил в сторону откидной клапан самой большой холщовой палатки, и устало вышел в круг света, создаваемый большим центральным костром и несколькими стоячими факелами.
Три дородных англичанина ожидали его снаружи.
— Как герцог?
— Он будет жить?
— Черт побери, парень, говори!
Доктор вздохнул, выпрямляясь.
— Боюсь, что травмы, полученные его светлостью, после того, как его потоптал слон-самец, были слишком серьезными. Он уже не с нами.
После ошеломленного молчания — достаточно долгого, потому что три старших сына герцога Иденкорта были не самыми быстро соображающими людьми — один из младших посмотрел на старшего с благоговейным страхом на лице.
— Теперь ты герцог.
Старший, но, увы, наименее разумный из трех братьев, медленно выпрямился во весь свой громадный рост.
— Я — герцог, и теперь я приму имение и титул — но лишь тогда, когда отомщу за своего отца и не уничтожу этого слона-убийцу. — Он поднял кулак вверх. — Слон-самец должен умереть!
Второй по старшинству брат, только чуть-чуть менее тупоголовый и почти такой же пьяный, решительно кивнул:
— Битва насмерть!
Кенийский проводник, опытный человек саванны, вышел вперед, чтобы предотвратить катастрофу.
