А русские предпочитают использовать морские суда в летнее время.
Обычно они рассчитывают на свой атомный ледокол «Двина». Он просто–напросто пробивается сквозь подтаявший лед, сваливает все в кучу на льдине и полным ходом убирается прочь, пока не начались сильные морозы. Вот таким же способом и мы забросили дрейфующую станцию «Зебра», нашу первую и пока единственную станцию. Русские одолжили нам «Ленин» – кстати, все страны охотно сотрудничают в метеорологических исследованиях, это всем приносит пользу – ну, и на нем мы доставили все, что нужно, далеко к северу от Земли Франца–Иосифа. Местоположение «Зебры» уже сильно изменилось: на полярные льды влияет вращение Земли, и они медленно двигаются к западу. Сейчас станция находится примерно в четырехстах милях к северу от Шпицбергена.
– И все равно они чокнутые, – заявил Забринский. Помолчав, он испытующе взглянул на меня. – А вы с туземного флота, что ли, док?
– Вы уж простите нашего Забринского, доктор Карпентер, холодно произнес Ролингс. – Уж мы учим его, учим, как вести себя в порядочном обществе, но пока без особого успеха. Ничего не попишешь, он ведь родился в Бронксе.
– А я и не собирался никого обижать, – невозмутимо откликнулся Забринский. – Я имел в виду Королевский военно–морской флот… Так вы оттуда, док?
– Ну, можно сказать, я туда прикомандирован.
– А, так вы человек вольный, как я понимаю, – Ролингс покачал головой.
– И чего это вам так приспичило прогуляться в Арктику, док? По–моему, там холодина зверская?
– Сотрудникам станции «Зебра» наверняка понадобится помощь врача.
Если, конечно, кто–то ещё остался в живых.
– Ну, у нас на борту и свой лекарь имеется, он тоже ловко обращается со стетоскопом. Так я, во всяком случае, слышал от тех, кто выжил после его лечения. Знахарь хоть куда!
– Ты, деревенщина! – одернул его Забринский. – Не знахарь, а доктор! – Да–да, именно так я и хотел выразиться, – язвительно уточнил Ролингс.. – Знаете, в последнее время слишком редко приходится общаться с интеллигентными людьми вроде меня, вот и проскакивают иногда оговорки. Но ясно одно: что касается медицины, наш «Дельфин» набит под завязку.
– В этом я не сомневаюсь, – улыбнулся я. – Но те, кто выжил, наверняка пострадали от пожара или обморожения, у них может развиться гангрена. А я как раз специалист в этих делах.
– Даже так? – Ролингс принялся внимательно изучать дно своей чашки. А вот интересно, как становятся специалистами в этих вопросах?
Хансен наконец пошевелился и отвел взгляд от черно–белой круговерти за окнами столовой.
– Доктор Карпентер у нас не на скамье подсудимых, – миролюбиво вмешался он. – Так что прокурорам я бы посоветовал заткнуться.
Они заткнулись. Эта небрежная, а порой и бесцеремонная фамильярность в отношениях офицера с подчиненными, эта атмосфера товарищества и терпимости в сочетании с грубоватыми шуточками и подковырками – с ними я уже встречался, правда, очень редко. Например, в славных экипажах фронтовых бомбардировщиков Королевских военно–воздушных сил. Подобные отношения складываются обычно в тесно связанной не только работой, но и бытом, группе высококвалифицированных специалистов, которые могут выполнять поставленные перед ними задачи только совместными усилиями. Такая фамильярность говорит вовсе не об отсутствии дисциплины, а как раз наоборот – о высочайшем уровне самодисциплины, о том, что каждый член такой группы ценит своего товарища не только как аса в своем деле, но и просто как человека. Несомненно, в этих содружествах существуют особые, неписаные правила поведения. Вот и здесь, на первый взгляд, Ролингс и Забринский вели себя с лейтенантом Хансеном развязно, малопочтительно, и тем не менее явственно ощущалась невидимая граница, которую ни один из них не переступал ни на шаг, Хансен же в свою очередь, даже одергивая подчиненных, ловко избегал командирских замашек, хотя периодически и не давал забыть, кто здесь является начальником. Ролингс и Забринский отстали от меня с вопросами и сцепились между собой, горячо обсуждая недостатки Шотландии вообще и Холи–Лох в частности как базы подводных лодок. В это время за окнами столовой проехал джип, под светом его фар закружился белый хоровод снежинок. Ролингс запнулся на полуслове и вскочил на ноги, потом задумчиво опустился на сиденье.
– Все ясно, – объяснил он. – Заговор расширяется.
– Вы заметили, кто это был? – спросил Хансен.
– Еще бы не заметил! Энди Бенди собственной персоной.
– Будем считать, что я этого не слышал, Ролингс, – ледяным тоном заметил Хансен.
– Это был вице–адмирал Военно–морских сил США Джон Гарви, сэр.
– Значит, Энди Бенди? – задумчиво произнес Хансен. И улыбнулся мне: – Адмирал Гарви – командующий Военно–морскими силами США в НАТО. Ну, доложу я вам, дело становится все увлекательнее. Хотел бы я знать, что он здесь делает.
– Не иначе как вот–вот начнется третья мировая война, провозгласил Ролингс. – И адмиралу самое время пропустить первый за день стаканчик до первого удара…
– Он случайно не с вами летел на вертушке из Ренфру сегодня? резко прервал его Хансен.
– Нет.
– А может, вы с ним знакомы?
– Даже имени его не слыхал раньше.
– Чем дальше в лес, тем больше дров, – пробормотал Хансен. В последующие несколько минут наш разговор стал пустым и бессмысленным: видимо, Хансен и его подчиненные доискивались про себя, с какой стати прилетел адмирал Гарви, а затем дверь столовой отворилась, и вместе с холодным ветром и снегом на пороге возник матрос в темно–синем бушлате. Он направился прямо к нашему столику.
– Вам привет от капитана, лейтенант. Будьте так добры, проводите доктора Карпентера к нему в каюту.
Хансен кивнул, встал и двинулся к выходу. На дворе уже лежал снег, тьма была хоть глаз выколи, а северный ветер прохватывал до костей. Хансен направился было к ближайшему трапу, но тут же остановился, увидев, как несколько матросов и портовых рабочих, чьи фигуры казались призрачными, расплывчатыми в бесконечном мельтешении слабо освещенного снега, осторожно вталкивают подвешенную торпеду в носовой люк. Повернувшись, он последовал к кормовому трапу. Мы спустились вниз, и здесь Хансен предупредил:
– Ступайте осторожнее, док, тут и поскользнуться недолго.
Это было верно, и одна только мысль о ледяной воде Холи–Лох, подстерегавшей мои неверный шаг, помогла мне действовать безошибочно. Мы поднырнули под брезентовый тент, прикрывающий кормовой люк, и по крутой металлической лесенке спустились вниз, в двигательный отсек, это было, сверкающее безукоризненной чистотой помещение, битком набитое выкрашенной в серый цвет аппаратурой и ярко освещенное не отбрасывающими тени флуоресцентными лампами.
