Читаем без скачивания Адепт - Кэтрин Куртц

— Другими словами, — сказал Адам, — у вас ни одной зацепки.

— Ни одной, за которую я бы дал больше ломаного гроша, — признался инспектор. — Нам остается только держать ухо востро и надеяться, что что-нибудь всплывет. Не исключено, что шпага объявится на каком-нибудь аукционе или оружейной выставке, хотя лично я в этом сильно сомневаюсь. Все это слишком похоже на заказ какого-нибудь коллекционера, обожающего экспонаты темного происхождения.

— Гм, я бы сказал, коллекционер с темными пристрастиями, — заметил Адам. — Хотя вы можете не беспокоиться, Ноэль, — поспешно добавил он с улыбкой, — у МЕНЯ вашей шпаги нет.

Веселый смех Маклеода не оставил сомнений в том, что инспектор даже не думал о такой возможности.

— Что нам действительно помогло бы — так это хоть какие-то мысли насчет того, кто мог бы охотиться за таким раритетом, как шпага Хепбернов, — сказал Маклеод. — Не хотите ли попытаться как психиатр и коллекционер оружия?

Это было фактически неофициальным предложением Адаму поучаствовать в расследовании, хотя инспектор не признался бы в этом никому из своего начальства.

— Ну, — начал Адам, вновь осторожно выбирая слова, — мне кажется, мы можем начисто отмести мотив прибыли. Шпага стоимостью в две тысячи фунтов просто не стоит ни усилий, ни затрат на преодоление охранной сигнализации. То, что не пропало больше ничего, только подтверждает эту теорию. Значит, грабитель охотился за конкретной шпагой.

— Допустим, — согласился Маклеод.

— В таком случае зададимся вопросом, человек какого типа мог бы интересоваться этой шпагой? — продолжил Адам. — Она не так уж уникальна: у меня самого имеется несколько похожих, и некоторые принадлежали людям, исторически куда более значимым, чем граф Босуэлл. Значит, в прошлом этой шпаги его должно интересовать что-то другое. Что еще нам известно? Она принадлежала Графу-Чародею Босуэллу. Не хочу, чтобы меня неверно поняли, Ноэль, но я считаю вероятным, что грабитель — или тот, на кого он работал, — верит, что шпага хранит часть сил, которые приписывали ее прежнему владельцу.

— Занятная мысль, — буркнул Маклеод. Судя по тону этого замечания, собеседнику Адама была хорошо известна слава Графа-Чародея как изощренного колдуна. — В то же время, допуская и менее эзотерические мотивы, — продолжил полицейский, — я, пожалуй, попрошу своих ребят приглядывать за выставками и аукционами.

— На вашем месте я поступил бы так же, — согласился Адам.

— Я в этом почему-то не сомневался, — фыркнул Маклеод. — Во всяком случае, если какого-нибудь бедолагу во время сатанинского ритуала заколют клинком Фрэнсиса Хепберна, я дам вам знать прежде, чем об этом пронюхает пресса.

— Спасибо, — сухо произнес Адам, — буду вам премного благодарен. — Он задумчиво отодвинул газету. — Да, была еще одна заметка, о которой я хотел вас спросить, раз уж дорвался до вас. Полагаю, у вас нет никаких личных теорий касательно американского гражданина, найденного убитым в Глазго?

— Нет. Я только рад, что его нашли убитым не на моей территории, — буркнул Маклеод. — Полиция Глазго не знает, куда деться от звонков из министерства внутренних дел, которое не знает, куда деваться от звонков из американского посольства… — Он осекся. — Уж не предполагаете ли вы, что два эти дела связаны между собой?

— Не знаю, — признался Адам. — Я только размышлял…

— Это очень печально, — сказал Маклеод. — Стоит вам начать размышлять, и я уже знаю: рано или поздно случится что-нибудь такое, что непонятно как объяснять прессе.

Адам позволил себе сочувственно усмехнуться.

— Мне очень жаль, Ноэль. Но если в этом деле возникнут какие-нибудь неожиданные затруднения, вы знаете, что всегда можете рассчитывать на мою помощь.

— О да, — ворчливо ответил инспектор. — Впрочем, как говорили в каком-то кино, я знал, что работа будет опасной. А теперь простите, у меня еще один чертов телефон звонит. Позвоните, если надумаете что-нибудь еще, ладно?

— Конечно, позвоню.

С этим заверением Адам повесил трубку и продолжил свой завтрак, не прекращая думать о шпаге Хепбернов. Он как раз допивал вторую чашку чая и листал свой ежедневник, когда Хэмфри принес на серебряном подносе утреннюю почту.

Поблагодарив, Адам взял стопку писем, наскоро проглядел конверты, потом отложил их в сторону и вручил Хэмфри “Скотсмен”.

— Я обвел заметку на второй странице. Буду признателен, если вы подошьете ее в отдельную папку. Возможно, нам еще придется к ней обратиться.

— Ясно, сэр. — Хэмфри сложил газету и сунул ее под мышку, потом покосился на стол. — Вы позавтракали, сэр?

Адам кивнул и, поднявшись, бросил взгляд на часы.

— Да. Боже праведный, куда только время летит? Мне нужно заглянуть в Кинтул-Хаус прежде, чем ехать в Эдинбург.

Хэмфри застыл над столом и встревоженно посмотрел на него.

— Надеюсь, с леди Лорой ничего серьезного, сэр?

Адам поморщился:

— Пока не знаю, Хэмфри. И не буду знать, пока не посмотрю ее. Кстати, вы не забыли, что сегодня я ужинаю с епископом из Сент-Эндрю?

— Разумеется, нет, сэр. Я достал ваш темно-серый костюм, и у вас в шкафу есть еще чистые рубашки.

— Отлично! — улыбнулся Адам, снимая галстук уже на ходу, по пути к лестнице. — Если меня будут спрашивать, вы знаете, где меня искать. Да, и если инспектор Маклеод позвонит после того, как я уеду из больницы, скажите ему, где я ужинаю и что я свяжусь с ним.

— Очень хорошо, сэр, — сказал Хэмфри. — Я приготовлю все к вечеру.

Глава 2

Ровно через двадцать минут, освежившись под душем и побрившись, Адам выплыл из своих апартаментов. Костюм для верховой езды сменился белоснежной сорочкой и строгим костюмом-тройкой — своего рода парадной формой врача.

От зеркала к зеркалу вестибюля Стратмурн-Хауса за ним перемещалось отражение высокого, темноволосого джентльмена лет сорока пяти, двигавшегося с целеустремленностью человека, для которого время слишком дорого и его вечно не хватает. В молодости он неплохо фехтовал и ездил верхом, но затем медицина и другие интересы направили его энергию в другую сторону. Впрочем, изящество и точность движений, характерные для обоих этих видов спорта, сохранились с естественностью не приобретенных, но врожденных привычек. Седина на висках чуть смягчала патрицианский профиль, который у другого мог бы производить и впечатление жесткости.

Однако для человека, ожидающего от себя больше, чем от окружающих, естественна твердость характера. Более всего это проявлялось в целеустремленности, казавшейся у Адама Синклера такой же естественной, как одежда. Даже в минуты спокойствия в глубине его темных глаз теплился скрытый огонь — огонь, который, разгоревшись, мог обогреть, а мог и вспыхнуть уничтожающей яростью. Правда, последнее случалось крайне редко и обыкновенно уравновешивалось холодным, ясным разумом, справлявшимся почти с любой сложной ситуацией.